находящихся в доме может подняться на второй этаж и услышать меня. Пусть слышат! Какая разница, увидит кто-то истерику человека, которого никто не рассчитывает через пять дней видеть живым, или нет? Пусть!

И в конце концов меня услышали. В дверь постучали.

– Кто это? – вяло спросила я.

Мой голос звучал очень тонко и дрожал из-за слез.

– В… Василиса?.. – неуверенно позвал меня голос за дверью, молодой, мужской, незнакомый.

Мою истерику как рукой сняло, а сама я резко обернулась к двери.

– Тимофей?

Парень – а это точно был он, больше некому – на мой вопрос не ответил, но я услышала какую-то возню. Кажется, он сел на пол под дверью.

– Мне показалось, я услышал, что ты плачешь, – все так же осторожно, будто не зная точно, можно со мной разговаривать или нет, произнес Тимофей. – Можно мне войти? Вдруг нужна моя помощь или…

– Жениху с невестой нельзя видеться до свадьбы, – ехидно бросила я. – Да и к тому же вряд ли я та невеста, которую ты хотел бы увидеть. Уходи.

На месте парня я бы точно ушла, не пожелав знакомиться с грубой плаксивой девчонкой, да еще успокаивать ее, но Тимофей, судя по всему, гораздо лучше меня. Он остался.

– Ты плачешь из-за меня? – продолжал допрос парень. – Из-за свадьбы? У тебя тоже есть тот, кого ты любишь, а тебя выдают за другого?

Он задал еще несколько похожих вопросов, и в конце концов я не выдержала. Тогда, пожалуй, я и подумала, что стоит прекратить расклеиваться и придумать план – может быть, как раз из-за Тимофея. Потому что ладно, если умрет такая, как я – злая, агрессивная, грубая, – но этот парень, который готов был говорить с незнакомой девушкой, чтобы помочь ей, хотя даже еще ее не видел… он должен был выжить или хотя бы узнать правду. Ему-то вряд ли рассказали, что на собственной свадьбе его убьют.

С трудом, но я заставила себя встать и открыть ему дверь.

Высокий, тощий, кудрявый мальчишка на два года старше меня, но кажущийся чуть ли не младше, слегка ссутулившийся и явно чувствующий себя некомфортно в слишком нарядной белой сорочке – примерно с таких мыслей о Тимофее началось мое знакомство с ним. А еще, конечно, о том, что его до боли сложно представить привязанным к какой-нибудь палке и охваченного языками пламени, словно он средневековый маг.

В мою комнату парень вошел боязливо, словно в логово дикого животного. Я прикрыла за ним дверь, чтобы нас не заметили вдвоем, но запирать уже не стала.

– У тебя одеяло на полу возле двери… – с удивлением протянул Тимофей, видимо, не придумав, что еще можно сказать.

– Это долгая история, – пожала плечами я и, недолго думая, уселась прямо на одеяло и хлопнула по теплой ткани. – Ты тоже садись.

Но парень уже переключил внимание на другое.

– Что за тетрадь? – продолжил он расспросы, видимо, заметив, что с каждым ответом я становлюсь все спокойнее. – И пакет еще какой-то…

Тимофей поднял отцовские «подарочки», даже не предполагая, что они стали причиной моей истерики. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не отреагировать на его действия слишком болезненно. Я подтянула колени к груди, обняла их руками и положила на них лицо.

– Именно из-за тетради и пакета я… расплакалась, – спокойно объяснила я, с любопытством наблюдая за парнем.

Он вздрогнул и обернулся.

– А что с ними не так?

Мои губы растянулись в кривой нервной улыбке.

– А ты прочитай третью страницу с конца.

Парень недоуменно нахмурился, но послушно открыл тетрадь в нужном месте. Я наблюдала за ним, не меняя позы.

Тимофей, пусть и не такой громкий, как его родители, но такой же эмоциональный, по его лицу можно читать, как по бумаге. Выражение на нем менялось по ходу чтения письма. Через пару минут, когда парень дочитал, он аккуратно положил тетрадь на мою кровать и посмотрел на меня уже с сочувствующей улыбкой.

– Твой отец – псих. Ну какой ритуал? Какое убийство? Какой костер? Это бред! А ты плачешь…

Я тоже ответила Тимофею улыбкой, мягкой и печальной.

– Проблема в том, что это вовсе не бред. Это правда. Я подслушала, как старейшина говорил про ритуал и все такое моим родителям. Я, по-твоему, тоже похожа на сумасшедшую? – Тут я вспомнила, что Тимофей, вообще-то, познакомился со мной из-за моей истерики, и спешно взмахнула руками. – То есть я, конечно, похожа, но…

– Ладно, допустим, это правда. – Судя по спокойствию Тимофея, он в это явно не верил. – Что ты планируешь делать? Действительно отравишься в день свадьбы?

Парень кивнул на яд, в его глазах появилось беспокойство. Он совсем не знал меня, но уже не хотел, чтобы я покончила с собой.

Наверное, наш разговор может показаться странным, потому что Тимофей говорил с юмором и опаской, а я – серьезно. Однако в тот момент мне так не казалось.

– Я думала, отец меня защитит, – тяжело вздохнула я. – Когда только прочитала письмо, я почувствовала себя настолько плохо, что такая мысль появилась. Но вот теперь я сижу и понимаю, что пока хочу пожить. Надо просто придумать план побега.

– Какой? Твой отец ведь пишет, что выхода нет.

А вот теперь парень вдруг посерьезнел, а его взгляд стал любопытным. Кажется, он хоть и не верил в ритуал, тоже был не в восторге от предстоящей свадьбы.

– Если выхода нет, то я предпочитаю его прорубить, – гордо произнесла я и тут же подавилась полунервным смешком.

Прозвучало слишком уж пафосно, как будто я какая-то знаменитость.

Думала, что Тимофей после этого окончательно решит, что моя семья и я – психопаты, и уйдет или переведет разговор на другую тему, но парень усмехнулся в ответ.

– Я прямо представляю, как ты идешь с топором на старейшину.

Пока мы болтали, я успела встать и начать ходить по комнате туда-сюда, но после слов Тимофея замерла.

– Что ты сейчас сказал? – спокойно переспросила я, медленно повернувшись к парню.

Самое забавное в гениальных решениях – то, что приходят они вовсе не после долгих часов раздумий. Они приходят случайно, с помощью вещей или слов, которые, на первый взгляд, не предполагали никакого гениального подтекста. До того момента я никогда об этом не задумывалась, но теперь…

«Ты идешь с топором на старейшину».

Я вздрогнула, когда почувствовала что-то крепкое на своем запястье – руку Тимофея, как оказалось. Парень поймал меня и потянул вниз, заставляя посмотреть ему в глаза. Видимо, вид у меня был слишком уж задумчивый. Или… счастливый.

– Эй, Василиса!..