От язв и ожогов, оставленных тенями, не осталось и следа, но я все еще чувствую их фантомное присутствие. Трогать души смертных могут только боги Подземного царства и их слуги, для остальных даже мимолетное прикосновение губительно.

– Побежал к Гере. Ты же знаешь, он ее просто обожает. Стоит только учуять ее запах, как он обо всем забывает.

Воздух застревает у меня в горле, и я содрогаюсь. Перед глазами темнеет, а шум ихора в ушах мешает мне услышать даже листья, шепчущие прямо над головой. Мне приходится впиться ногтями в ладони, чтобы взять себя в руки.

– Г-гера здесь?

– Была, – слава всем богам, Персефона не замечает моей запинки. – Вы с ней разминулись всего на несколько минут.

Я всеми силами пытаюсь скрыть дрожь, волнами прокатывающуюся по телу. Гера была здесь. Если бы мы прибыли хотя бы на пять минут раньше, то столкнулись бы с ней. Каждый год для меня настоящая пытка видеться с богиней на сезоне Вдохновения, но столкнуться здесь, лицом к лицу? За каждым словом, каждым взглядом пытаться разглядеть скрытую угрозу и намек на то, что она знает о нашей с Зевсом связи? Хуже и придумать нельзя. Я лучше еще сотню раз встречусь с тенями, чем один раз увижусь с Герой.

– Что она здесь делала?

– Приходила в гости. В последние годы Гера сама не своя, – хмурится Персефона. – Она стала слишком много курить, Клио.

– Как думаешь, из-за чего?

Я тщательно слежу за своим голосом, но мне все равно кажется, что он чересчур высок, а страх, который я стараюсь запихнуть как можно глубже, взрывается в нем фейерверками. Гера не должна знать о нас с Зевсом. Он обещал, что она не узнает. Но если ей все известно…

– Без понятия, – с трудом концентрируюсь на печальном голосе Персефоны.

Присев на корточки, богиня обводит кончиком пальца контур лепестка примулы. Мне не видно ее лица, но я слишком давно знаю Персефону, чтобы не догадаться о том, что она сейчас покусывает нижнюю губу и щурит глаза.

– Но мне кажется, что она не столько грустит, сколько злится. Она часто встречается с богами и сразу же откликается на просьбы, даже в мир смертных наведывается, чтобы одарить людей, вступающих в брак, счастьем, но то, как она это делает… В ней чувствуется какая‐то загнанность. Она словно дерево, которое все ждет, пока садовники, подрезающие ветки, уйдут, но при этом понимает, что этого не случится.

Я непонимающе хмурю лоб. Никогда не рассматривала Геру как ту, кого можно заковать в цепи. Персефона слишком добра и видит страдания там, где на самом деле есть только злоба и мстительность. Обхватываю себя руками, вспоминая пристальный взгляд Геры, которым она сканирует всех, кто приближается к ней или Зевсу. Этот взгляд несет смерть. Ио и десятки других женщин тому подтверждение. Больше всего на свете я боюсь узнать это на своем опыте.

Персефона поднимается, и на ее губах вновь мягко светится улыбка. Я тут же надеваю на лицо маску, не давая ей увидеть раздрай, царящий в моей душе. Богиня кивает в сторону луга. На нем пируют и танцуют сотни душ, которым после смерти было подарено вечное блаженство. Множество людей веселятся, и до нас долетают их громкие голоса.

Но мой взгляд прикован к одной-единственной фигуре.

Пиерон лежит на траве, глядя на танцующие пары вокруг. Его золотистые, будто сотканные из лучей солнца волосы растрепаны. При виде обнаженного тела с трудом дышу. Бездумно шагаю вперед. Мне так хочется броситься ему на грудь, обнять и прижаться как можно крепче, чтобы мы стали единым целым. Я нуждаюсь в нем. В этот момент моя любовь к Зевсу тускнеет, превращаясь в невзрачную тень. Все, о чем я могу думать, – Пиерон, полулежащий на траве и лениво вертящий в руках сочный персик.

– Зачем ты мучаешь себя? – тихо спрашивает Персефона, и я с трудом отрываю взгляд от мужчины. – Зачем просишь увидеть его каждый раз, как спускаешься к нам? Ты ведь к нему даже не подходишь.

– Он отвергнет меня.

Каждое слово вскрывает раны на моем сердце. Я отворачиваюсь от Персефоны, не в силах смотреть ни на нее, ни на Пиерона, который принял руку прекрасной девушки и закружил ее в танце. Вместо этого я гляжу вдаль, на то место, где непреодолимая стена разделяет Элизиум и Тартар.

– Отвергнет, как отвергал при жизни. Ты ведь знаешь, Афродита повелела выпустить в него стрелу, убивающую любовь. Ее чары не пропадут даже после смерти.

У нас не было и шанса на счастье. Мои чувства вызывали в нем лишь равнодушие, а я сходила по нему с ума. Любовь заживо сжигала меня, и я не могла ни о чем думать, кроме Пиерона. Он был недосягаем, как звезда на небе, и все же я отчаянно тянулась к нему. Моя первая любовь.

Я много лет пыталась забыть Пиерона. Чувства, которые я к нему испытывала и продолжаю испытывать несмотря ни на что, не должны существовать. Они – наказание разгневанной Афродиты. Не пронзи стрела мое сердце, возможно, я бы даже не обратила на Пиерона внимание. А быть может, мы влюбились бы друг в друга и были счастливы. Но из-за Афродиты этого не произошло.

– Ты все еще держишь на меня обиду? – как‐то спросила богиня, когда мы с ней случайно столкнулись на Олимпе.

Со смерти Пиерона прошло полвека, и, судя по невинному взгляду Афродиты, для нее та история осталась далеко в прошлом. Исчезла, как и смертный, которого она использовала в качестве игрушки. Но я все помнила. Мой дар – и проклятье одновременно – ничего не давал мне забыть.

Я изогнула бровь, и Афродита тяжело вздохнула. На ее лице появилась снисходительная улыбка, с которой обычно обращаются к несмышленым детям.

– Это был хороший опыт. Ты наконец поняла, что такое любовь.

Я задохнулась от возмущения. Афродита выставила все так, будто она – этакая милосердная богиня, желающая помочь всем и каждому. От того, как она перевернула ситуацию, ихор вскипел в моих жилах, и только осознание того, что хрупкая на вид Афродита – одна из двенадцати высших олимпийцев, не дало мне сорваться.

– Я не поняла, что такое любовь. Я только узнала, каково иметь разбитое сердце.

Слова Афродиты, которые она бросила мне в спину в тот день, до сих пор звучат у меня в ушах.

– Если твоя душа может испытывать страдания, значит, она в силах почувствовать и счастье.