class="p1">В те времена я считала это наглой ложью. Красивой присказкой, с помощью которой утешают тех, кто познал безответную любовь. Мне казалось, что чувства к Пиерону выжгли все в моей душе, оставив после себя серую пустошь.

Но потом я посмотрела на Зевса не просто как на верховного бога. Любовь к нему вспыхнула в сердце, растапливая сковавший его лед. Он вернул меня к жизни.

Все внутри скручивает, когда я снова думаю о том, что Зевс не пришел мне на помощь. Пытаюсь заставить себя поверить в то, что он просто не слышал мой зов, но разум подсказывает, что это невозможно. Он не смог или просто не захотел появиться. И если бы не Аид, я бы умерла. Потому что до конца продолжила бы ждать Зевса. Надеяться, что кто‐то придет и спасет меня.

– Не думаю, что дело в стреле Эрота, – говорит Персефона, и я выныриваю из своих мыслей.

– О чем ты?

– Любовь – сложная вещь. Ее невозможно вызвать или убить чем‐то, пусть и заряженным божественной силой. Стрелы Эрота разжигают страсть, заставляют думать, что ты чувствуешь любовь, но в глубине души ты все равно можешь определить, истинное это чувство или нет. Смертным тяжело сопротивляться нашей магии, на них она оказывает бóльшее влияние. Эрот по приказу Афродиты вызвал в Пиероне равнодушие, убил любовь, и все же смертный был неизменно вежлив и обходителен с тобой при встречах.

Я хмурюсь, не понимая, к чему ведет Персефона. Богиня тянется к яркому цветку. Он склонился под своим весом, а на сочных лепестках лежат капли дождя, что прошел несколько часов назад. Персефона вдыхает густой аромат и улыбается, прикрывая глаза.

– Действие наших сил на людские души я всегда представляла как посадку дерева. Мы зарываем зернышко в землю, поливаем его и подпитываем, но трава и кустарник, растущие рядом, не исчезают. Они остаются там, как и прежде, просто теперь становятся менее заметными на фоне огромного дерева. И когда оно погибает, кустики остаются. Мы не можем перекроить ничью сущность. Боги в силах лишь подтолкнуть в нужном им направлении. Но в конце концов мы сами выбираем, кого любить, а кого ненавидеть, – Персефона пару секунд держит в ладони соседний цветок, лепестки которого засохли на кончиках, и тот вновь наливается силой. – Ты сама выбрала любовь к Пиерону, Клио. Афродита подала тебе импульс, но дальше ты пошла без ее помощи.

Я фыркаю и поднимаю голову к небу. Никогда не размышляла об этом, но, возможно, Персефона и права. Боги словно резчики по дереву: они могут изменять форму, красить в любой цвет, но сердцевина фигурки всегда остается неизменной. Кусаю губы, пользуясь тем, что Персефона отвернулась. До того как она заговорила об этом, я во всем винила Афродиту. Безостановочно кручу кулон, и от этого он нагревается в моих пальцах.

– Только не вздумай сказать подобное при Афродите, – наконец хрипло говорю я. – Она‐то считает себя всесильной.

– Я не вправе тебе советовать, да и советчик в любовных делах из меня так себе, – смущенная улыбка рождается на губах Персефоны, и богиня заправляет за ухо выбившийся из низкого пучка локон. – Но, быть может, пора отпустить свои чувства к Пиерону?

– У нас нет будущего, я понимаю, но…

– Нет, не поэтому. Просто… Я могу ошибаться, но мне кажется, что ты перекладываешь ту любовь, которую испытывала по отношению к Пиерону, на другие отношения. Идешь к любому, кто обратит на тебя внимание, только чтобы не испытывать больше боль разбитого сердца и не быть одинокой.

Я мучительно краснею, сразу же понимая, про что говорит Персефона. В те годы, когда Зевс перестал общаться со мной, я начала видеться со многими мужчинами, только бы забыть о нем. После подобных встреч я чувствовала себя такой грязной, что хотелось содрать с себя кожу. Помню, как рыдала каждый раз, как они уходили, и сбегала на Олимп, чтобы затеряться в бескрайних рощах.

В одну из таких прогулок я случайно встретилась с Персефоной, которая поднялась из Подземного царства. Сломавшись под гнетом ее доброты и участия, я рассказала ей все. Конечно же, ни словом не обмолвилась о Зевсе и его холодности, но Персефоне удалось добиться от меня рассказа о всех любовниках, что согревали мою постель, но не душу.

– В те дни я просто хотела забыться, – с трудом подбираю слова я. – Эти мужчины не…

– Клио, Перси! – раздается окрик Аида, и души смертных испуганно вскидывают головы. Страх перед богами так глубоко засел в их сердцах, что, даже умерев, они все равно продолжают бояться нашего могущества и собственной слабости.

Я как никогда рада богу Подземного царства – своим появлением он спас меня от неловкого разговора. Поворачиваюсь в его сторону, как вдруг кто‐то врезается в меня. Не могу сдержать вскрика, когда мое мигом напрягшееся тело обхватывают руками. Паника захлестывает меня, рывком возвращая в прошлое. На меня снова напала тень? На этот раз мне не удастся избежать смерти?

Начинаю биться, пытаясь выбраться из цепких рук и сбежать. Ослабевшее после ран тело и заторможенные от лекарства движения ощущаются мной как трепыхания попавшей в сети рыбки. Но я все равно брыкаюсь и выворачиваюсь.

– Клио, это я! – сквозь стук сердца до меня долетает знакомый голос, и колени подкашиваются. – Все в порядке!

Это не тень.

Я в безопасности.

– Талия, – зарываюсь лицом в волосы сестры и обнимаю ее в ответ. – Я думала, ты вернулась на Олимп.

Я стою только потому, что Талия меня держит. Сердце колотится как сумасшедшее, а горло стискивают непрошеные всхлипы.

– Не могла же я тебя бросить, – ворчит сестра, а потом отклоняется и несильно ударяет меня в плечо. – Почему ты не побежала за мной? Я же кричала тебе!

– О чем ты?

– Я звала тебя за собой, ты мне даже кивнула, – возмущенно раздувает ноздри Талия, и ее обычно изгибающиеся в улыбке пухлые губы сейчас сжаты в тонкую линию. – Потом оборачиваюсь, а тебя нет. Я хотела вернуться, но решила, что лучше позвать на помощь.

– Это был шок. Не думаю, что Клио вообще слышала, что ты сказала, – вклинивается Аид, когда я ничего не отвечаю и лишь крепче сжимаю в объятиях Талию. Бог протягивает мне аккуратный сверток. – Здесь все, что тебе надо. В этом месяце прибыло много душ, поэтому и материала много, не скоро еще закончится.

Я с благодарным кивком принимаю сверток, в котором лежат свиток и чернила. Человеческие инструменты не выдерживают веса истории, которую я пишу, вкладывая в каждое слово частичку божественного.