них слились со сталагмитами и образовали колонны. На потолке, слегка шевеля крылышками, сидят светлячки. Их голубоватое мерцание похоже на сияние звезд. Невесомо улыбаюсь, когда несколько насекомых срываются и перелетают на стену. Они напоминают кометы, за которыми остается холодное белое сияние в морозном воздухе. Приятно, что в своем последнем пути смертные души видят такую красоту. Надеюсь, это хоть немного скрашивает осознание того, что они только что покинули свое тело.

– Мы прибыли, – не хуже Цербера рычит Харон, и я вздрагиваю от неожиданности. При желании он смог бы заменить цепного пса Аида.

Борт лодки врезается в небольшой пирс, и раздается противный скрежет. Поднимаюсь и благодарю Харона. Он всегда покорно перевозит меня туда и обратно, но я не могу избавиться от ощущения, что он не рад присутствию живых в царстве мертвых. И наше долгое знакомство, начавшееся почти с самого моего рождения, как и мои тщетные попытки задобрить его, которые я в конце концов забросила, так и не смогли растопить лед между нами.

– Спасибо тебе, Харон, – тепло улыбается Талия и достает из сумки ланч-бокс, полный пахлавы.

Губы мужчины, тонкие и темные, как воды реки, по которой он водит лодку, разъезжаются в намеке на ухмылку, и он легким наклоном головы благодарит Талию. Она светится не хуже светлячков, сияние которых до сих пор мягкой волной льется в небольшую круглую пещерку. Там‐то и начинается узкая тропа, что ведет в царство Аида.

– Я сама ее приготовила. Надеюсь, понравится, – говорит Талия, наблюдая за тем, как Харон прячет ланч-бокс в карман своего бесформенного балахона цвета пыли.

Он никак не реагирует на слова сестры, видимо, решив ограничиться одной благодарностью. Судя по широкой улыбке Талии, ее это устраивает, но мне едва удается сдержать себя и не призвать к совести Харона. Время, которое она потратила, готовя ему подарок, заслуживает большего, чем жалкий кивок.

Тяну Талию за собой на твердую почву. Каждый шаг дается с трудом и ощущается как прыжок через пространство. Лодка обладает своей магией, позволяющей ей растягиваться и вмещать в себе бессчетное количество душ. Это заклятье давит даже сейчас, хотя суденышко находится в своей первозданной форме.

– Все души, которых я перевожу на другую сторону, разные, – Харон поудобнее перехватывает весло, и я удивленно смотрю на обычно молчаливого перевозчика. Тень от капюшона сливается с полумраком, царящим в пещере, и делает его лицо неразличимым. Но отчего‐то я уверена, что его взгляд опущен на волнующуюся гладь воды, по которой он из столетия в столетие плавает, не имея возможности избрать другой путь. – Однако всех их объединяют сожаления.

– К чему ты говоришь это?

– Почти все души сожалеют о чем‐то. Сожаления убивают их после смерти. Не существует слабее души, чем та, которую они поймали в свои сети, – Харон опускает весло в воду и плывет прочь, оставляя нас наедине с так и не высказанными вопросами. Его порыкивающий голос отражается от каменных сводов пещеры и обрушивается на нас водопадом из булыжников. – Но они могут настигнуть не только на смертном одре. И нет существования хуже того, что полнится сожалениями.

Мы с Талией молчим, смотря вслед мужчине. Меня грызет чувство вины и злость от понимания того, что Харон прав. Сожаления, предположения о том, как могло бы все обернуться, не произойди что‐то, постоянные «если бы» убивают. Каждое из них наносит царапину. По отдельности это не страшно, однако, когда подобных ранок набирается много, ты истекаешь кровью.

В глубине души я скучаю по сестрам. По тем временам, когда могла не скрывать от них свою слабость, попросить о помощи, не ожидая, что мне воткнут нож в спину. Но теперь… Никогда не забуду о том, как на шестой сезон Вдохновения кто‐то переступил черту. Танцору, которого избрала Терпсихора, в нескольких местах сломали обе ноги, на всю жизнь сделав калекой. Лабораторию, в которой Урания исследовала нечто новое, о чем она не говорит до сих пор, уничтожили, разломав все, что было хрупким, предав огню все, что горело. Листок с песнями, которые написала Эвтерпа и собиралась исполнить под звуки лютни, разорвали на мелкие клочки и, выпотрошив музыкальный инструмент, засунули в его недра то, что осталось от бумаги.

Виновного так и не нашли. В тот год выиграла Каллиопа. И в миг, когда Зевс исполнял ее желание, в глазах сестры была только радость победы. В этот день мы все перессорились и наговорили друг другу гадостей. Моя слишком хорошая память, от которой я порой хотела бы избавиться, не дает мне забыть ненависть, что читалась в сжатых кулаках и прищуренных глазах. Именно тогда я впервые посмотрела на сестер по-другому. Теперь вместо членов семьи я видела опасных охотников, готовых заманить тебя в западню и пройтись по твоей голове, лишь бы добиться своего. Тех, кто столкнет тебя с Олимпа прямо в разевающую пасть пустоту.

– Пойдем, – встряхнувшись, с улыбкой говорит Талия и первой берет меня за руку.

Бездумно бреду за ней по коротенькому пирсу. Чернильные воды тихо плещутся о камни и накатывают на берег. Не могу избавиться от ощущения, что в этом шепоте слышатся голоса мертвых. Они манят и зовут, одновременно с этим крича и моля о помощи. Бесчисленное количество душ, не погребенных в земле или не имевших дани, чтобы заплатить Харону. Раньше он брал только монеты, но с течением времени, когда этот обряд исчез в мире смертных, перешел на нечто более ценное. То, что не зависит от милости родственников или предусмотрительности самого человека. Харона питали воспоминания. Счастливые минуты жизни очередной души, которые она навеки отдавала перевозчику в обмен на то, чтобы оказаться на другой стороне.

Мне это всегда казалось бесчестным. У теней, в которые превращаются смертные после смерти, и так почти ничего не остается, а впереди их ждет только бесцельное и бесконечное существование в царстве Аида. Жестоко забирать у них самые светлые моменты жизни.

– К-клио, – заикается Талия, и ее перепуганный голос мигом заставляет меня опомниться.

Только тогда я понимаю, что бормотание мертвецов не было игрой воображения. Оглядываюсь и в ужасе вскрикиваю. Из реки на берег лезут тени. По их странным, дымчатым, но все же достаточно плотным, чтобы нанести ощутимый вред, телам стекают будто загустевшие капли воды. У них нет лиц, и их вытянутые, непропорциональные фигуры раскачиваются из стороны в сторону. В нос ударяет гнилостный запах разложения, и я отступаю, пряча Талию за своей спиной.

Одна из теней кидается вперед, но в последний миг оступается. За секунду до того, как