Опасным, конечно. Но руководителем организации Кросс нельзя стать, а тем более остаться, будучи безрассудным. Мой дядя — холодный расчетливый и очень умный человек.

И теперь он хочет, чтобы я сидел рядом с ним и познавал устои империи, носящей мое имя. Мой отец оградил меня от этого мира. Но я знаю, что это в моей крови. Я знаю, что там моя судьба.

Вот в чем дилемма: остаться здесь, в Аскоте, и встать на место моего отца, работая на Жана Марко. Быть шофером и личным механиком у нетерпеливого, холодно-пренебрежительного французского бизнесмена. Или войти в ту роль, для которой я был рожден, и освоить, как однажды сесть во главе семейного стола Кроссов, после того как мантию передадут мне.

Это должен быть очень простой выбор. Остаться в доме человека, который мне не нравится, в качестве его слуги, или завоевать трон власти, богатства и безграничных возможностей на стороне моего дяди? Но, конечно, сделать этот выбор совсем не просто.

Не тогда, когда мой рот хочет ощутить только вкус губ Селесты.

— Адриан...

— Я знаю, — тихо рычу я.

Джонатан медленно кивает. Я вижу в его глазах, что он понимает, что происходит в моей голове. Не только видит, но и понимает. Я никогда не говорил ему о Селесте, но он догадался сам и говорил со мной об этом вчера вечером в пабе, когда отдавал мне часы.

Впрочем, здесь есть и золотая середина. С тех пор как мы с отцом покинули Манчестер, оперативный центр семьи Кросс переехал в Лондон. А Селеста намерена с осеннего семестра учиться в Королевском колледже, тоже в Лондоне.

Наконец-то мы сможем перестать таскаться по улицам. Через пару месяцев мы сможем быть вместе.

Так что ничего страшного, если она не сможет быть здесь сегодня.

Я оборачиваюсь к гробу и оцепенело смотрю на тело отца, рядом с которым рыдает миссис Дюбуа. Крис, друг моего отца по пабу, торжественно пожимает мне руку, а затем поворачивается, чтобы отдать последнюю честь моему отцу. Он кладет три пернатых дротика на грудь моего отца, похлопывая их старой рукой.

Звук автомобильных шин по гравию заставляет мое сердце подпрыгнуть в горле. Я поворачиваюсь, и не могу сдержать ухмылку, расплывающуюся по моему лицу, когда узнаю черно-серебристый Bentley семьи Марко, остановившийся на белокаменной дороге в дюжине ярдов от меня.

Мое сердце колотится. Она приехала.

Я отстраняюсь от дяди и быстро иду сквозь моросящий дождь, без зонта, к девушке, которую люблю с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать, что это значит на самом деле. Тонированные задние стекла опускаются, когда я приближаюсь, ухмылка на моем лице...

— Мистер Кросс.

Моя улыбка рассыпается, и сердце замирает, когда из темной машины меня встречает мрачное, аристократическое и явно французское лицо Жана Марко, а не Селесты. Я замираю на месте, теряясь в словах.

— Господин Марко, я не ожидал...

— Ваш отец был верным сотрудником, мистер Кросс, — резко говорит он. — Его будет не хватать.

Я сглатываю, кивая.

— Спасибо, мистер Мар...

— Я прекрасно знаю, кого вы ожидали, — тихо шипит он.

Я вздрагиваю. Его глаза сужаются, а губы слегка кривятся.

— Вы ожидали более красивое лицо, без сомнения.

— Мистер Марко...

— Я скажу тебе это один раз и только один, маленький засранец, — рычит он.

Мой взгляд падает на его руку, крепко сжимающую алмазную рукоять трости между коленями. Я вдруг понимаю, что он не один. Рядом с ним на заднем сиденье машины сидит крепкий мужчина в черном костюме. И вместо трости руки этого человека обхватывают рукоять огромного, сверкающего Glock 17.

— Держись, блять, подальше от моей дочери.

Мои глаза метнулись к его глазам. Но я не вздрагиваю. Я не убегаю от этого человека, не лепечу извинения, не прошу у него прощения. Я смотрю ему прямо в глаза.

Это не то, к чему привык такой человек, как Жан Марко, и я вижу, как его глаза наполняются гневом.

— Месье, — бормочу я в ответ. — При всем уважении...

— Уважение, Адриан, — огрызается он, — заключалось бы в том, чтобы в первую очередь держать свои грязные руки подальше от моей Селесты.

— При всем уважении, сэр, — прорычал я в ответ, — я люблю...

Он разражается холодным, жестоким смехом.

— Ах, это любовь, не так ли? — Он жестоко улыбается, насмехаясь надо мной.

— Да.

Он фыркает.

— Сэр, вы не можете приказать мне держаться подальше от...

— Ты думаешь, это мой приказ? Что я здесь просто для того, чтобы быть жестоким с тобой в этот траурный день?

Мои глаза сузились.

— Да, думаю.

Он качает головой.

— Нет, Адриан. Хотя это могут быть и мои желания, эта просьба исходит не от меня.

Он торжествующе улыбается.

— Это то, чего желает Селеста.

Мое сердце бешено колотится, а рот превращается в линию, когда я смотрю на него.

— Спасибо, что пришли, мистер Марко, — ворчу я. — Если вы позволите, мне нужно...

— Ты — другой мужчина, Адриан.

Я замираю, когда его слова ударяют меня как пощечина. Жан только усмехается.

— Ты был увлечением, парень. Флирт с прислугой. С грязью, — усмехается он. — Ее здесь нет, потому что ты для нее ничего не значишь. Она занята своей жизнью.

Его улыбка расширяется.

— Готовится к завтрашнему знаменательному дню.

Он провоцирует меня. Но даже когда я сдерживаюсь, чтобы не спросить, о чем, черт возьми, он говорит, я могу сказать, что он видит, как меня это задевает. Раскалывает меня. Ломает меня.

— Спроси меня, — шипит он тонко. — Спроси меня, маленький ублюдок.

Я сглатываю.

— Что, блять, будет завтра?

Его зубы сверкают.

— День ее свадьбы, Адриан. Она выходит замуж.

Я смотрю. Я хочу увидеть ложь в его глазах. Я хочу увидеть, как она ускользает из трещин в его жестокой маске. Но чем пристальнее я смотрю, тем ярче горит правда.

Он не лжет.

— Вот. Посмотри сам.

Одна из рук на его трости опускается под окно. Она возвращается, держа нежно-кремовую карточку с золотым каллиграфическим почерком. Я вырываю ее из его рук и смотрю на насмехающиеся надо мной слова, приглашающие меня отпраздновать свадьбу между Селестой Мелин Марко и неким Амиром Эль-Сайедом.

Завтра.

Дождь размывает золотую надпись и плавит хрупкую открытку в моих руках. Я позволяю ей упасть в лужу у моих ног, когда Жан начинает смеяться.

— Ты никогда не был конечной целью игры, Адриан. Никогда. — Его глаза опасно сверкают на меня.

— А теперь убирайся в свой ничтножный и преступный мир. В свою никчемную, жалкую жизнь, в которой нет ее. Ты и вещи твоего отца будут