что я имел и что потерял. Это демоны прошлого, дразнящие меня, висящие передо мной.

Часть меня думает о том, как чертовски легко было бы протянуть руку и забрать ее обратно. Стереть прошедшие четыре года, отбросить их в сторону.

Снова обнять ее. Снова сделать ее своей.

Но легче сказать, чем сделать.

Какая-то первобытная часть меня кричит при мысли о том, что она в беде. Какая-то часть меня, которую я не сумел выжечь или вырезать из себя, где мысль о том, что кто-то пытается причинить ей боль, побуждает желание уничтожить их голыми руками.

Только вот мудрость, которой я обладаю сейчас и которой не было тогда, напоминает мне об одной жестокой истине: я не знаю, могу ли я доверять хоть одному слову, вылетевшему из красивого рта Селесты.

Вообще-то, к черту. Дело не в том, что я не знаю. Дело в том, что я знаю, что не мог и не должен доверять ни одному слову из ее гребаного рта.

Я хочу верить. Я хочу верить ей, хочу отбросить все дерьмо между нами в сторону, чтобы снова стать ее рыцарем в сияющих или хотя бы немного потускневших доспехах.

Но опять же... легче сказать, чем сделать.

Мой взгляд падает на виски со льдом, стоящее рядом с моей тарелкой в ресторане Chesterford's. Я отодвигаю в сторону воспоминания о ее прикосновениях и ее запахе, который я вдыхал даже сегодня под дождем, разрушая свое сердце и затягивая его в узел.

Я должен отбросить это.

Вместо этого я вспоминаю то, что она рассказала мне — о Нэссере, об Амире. Мои брови нахмурились. С моими значительными ресурсами в наши дни, я уже много лет держу их обоих на прицеле. Черт, да я и за Жаном следил годами.

Я мог бы солгать и сказать, что это было по деловым причинам. Но очевидно, что это чушь.

Моя челюсть сжимается.

За эти годы я видел снимки, опубликованные в Интернете и в нескольких избранных деловых и светских изданиях. Селеста и Амир, улыбающиеся и счастливые до невозможности.

С их чертовым ребенком.

Они втроем в потрясающем пентхаусе в Дубае. В просторном бунгало на отдыхе в черт знает каком месте. На яхтах. На элегантных званых ужинах с самыми элитными людьми мира, поднимающими тосты с лучшим шампанским.

Ненависть бурлит в моем теле.

Я не знаю, в какую гребаную игру она играет, но она прожила жизнь с этим ублюдком Амиром. И мой радар ничего не засек о смерти ни его, ни его отца.

Так что же, черт возьми, происходит, и какого хрена она вдруг здесь?

— Кросс?

Я хмурюсь и трясу головой, чтобы прогнать мысли, прежде чем поднять взгляд и посмотреть на него через стол. Томас с любопытством смотрит на меня, полуулыбаясь. Он делает глоток своего скотча, поправляет очки, когда глотает, и откидывает назад свои светлые волосы.

Когда я впервые встретил его, я решил, что Томас немного зануда. Не в плохом смысле, просто... он такой. Но когда присматриваешься и узнаешь его получше, понимаешь, что это очень тщательно продуманная внешность. Она смягчает его. Заставляет его казаться легкой мишенью для потенциальных соперников.

Это ошибка, которая может оказаться смертельной для любого, кто попытается перечить ему. И на эту ошибку он делает ставку, надевая очки вместо контактных линз и демонстрируя чистый, застегнутый на все пуговицы вид, который так и кричит “скромный и занудный”.

Но что под этим скрывается? Томас — зверь. Он — расчетливая машина, постоянно играющая в шахматы с девятью измерениями во всех аспектах своей жизни и деловых предприятий. Хотя он принадлежит к денежному и элитному статусу, то, что он сын герцога — настоящего герцога — никогда не смягчало его.

Напротив, это заставило его стать жестче, чтобы быть уверенным, что мягкость никогда не доведет его до падения.

Я также знаю из личного опыта, что под твидом и накрахмаленной рубашкой скрывается тело бойца, отточенное до совершенства. Обучение у Колина Рэнсома сделало его занудой, который, вероятно, мог бы взять титул в любом боксерском бою, если бы захотел.

— Не хочешь сегодня стейк?

Я пожимаю плечами, качая головой.

— Странный день.

— Хиггинс наплел тебе про условия, которые мы согласовывали?

Я качаю головой, потягивая свой напиток.

— Нет.

— Все еще с похмелья от...

— Томас...

— О, черт, я знаю. Ноэль ночевал в твоей гостевой комнате...

— Хватит, — внезапно огрызаюсь я, как будто все это обрушивается на меня сразу.

Селеста, ее запах, эти глаза, ее руки, хватающие мою рубашку, годы, прошедшие с тех пор, как она разбила меня, способы, которыми я пытался выжечь ее из своего гребаного сердца, то, как я ненавижу ее, когда смотрю на нее, и еще больше ненавижу себя за то, что на самом деле не имею в виду этого.

Я отворачиваюсь, мое тело гудит от жгучей энергии. Я закрываю глаза и втягиваю воздух, прежде чем вернуть взгляд к Томасу.

— Я недавно столкнулся с Селестой.

Он смотрит на меня, его бровь изогнута.

— Ну... черт.

Возможно, было бы правильнее в соответствии с моей обычной холодной, закрытой от эмоций личностью не упоминать эту часть моего прошлого ни Томасу, ни кому-либо из группы Короли и злодеи. Но я это все же сделал это.

В этом вся наша странность. Не то чтобы мы все были лучшими приятелями — Ноэль и Оливер являются идеальным примером дружбы. Но все равно, когда мы встречаемся, мы разрушаем наши стены. Мы обнажаем наших призраков и демонов. Или, по крайней мере, некоторых из них.

А Селеста — мой личный демон, о котором они все знают.

Помимо всего прочего, Томас все равно должен знать. Его невеста Кассандра — хорошая подруга Матильды, сестры Селесты.

— Где?

— На этой чертовой улице в квартале от моего дома, после занятий.

Он нахмурился.

— Она просто... случайно проходила мимо?

— Она врезалась прямо в меня и сказала, что у нее проблемы, и что ей нужна моя помощь.

Томас медленно кивает, сложив руки на груди.

— И ты...

— Сказал ей, чтобы она отвалила.

Он хмурится.

— Ты хочешь поговорить об этом?

— Ни в малейшей степени.

— Выпить?

— Вообще-то, Томас? — Я киваю официанту, чтобы он принес наш счет. Затем я поворачиваюсь, чтобы тонко улыбнуться своему другу.

— Думаю, мне лучше побороться.

Он усмехается, когда официант приносит наш счет, чтобы я его подписал.

— Ты же знаешь, что сегодня ты первый против Кристоффа, да?

— Хорошо.

Он усмехается, вставая.

— Должен ли я предупредить нашего русского товарища, что сегодня будет