тер нашего круга это сочли бы моветоном, а мне всегда была больше по душе прямота. Зачем тратить слова, когда можно одним точным ударом расставить всё по своим местам?

Вот и родители меня поддерживали. Мама, бывало, вздыхала, глядя на мои разбитые в кровь костяшки, но потом крепко обнимала и шептала: «Я знаю, ты просто не могла иначе. Главное, чтобы ты со своей правдой не осталась одна», а папа тайком подмигивал.

Потом случился гололёд. Экстренное торможение на мосту. Неисправное ограждение. Река. Конец.

Конец моего мира, пахнущего папиными магическими фолиантами и мамиными букетами сушеных полевых цветов. Осталась только пыль на полках и тихий дом, который молчал так громко, что звенело в ушах.

Меня взяла к себе двоюродная бабушка, Римма Марсельевна. Пока выговоришь, язык сломаешь, поэтому я её называла бабушка Римма. Она была не против. Всё-таки родной человек. Бабуля единственная не смотрела на меня с жалостью, а просто ставила на стол тарелку с дымящимся борщом и говорила: «Ешь, солдат. Пока едим — живы».

У бабушки Риммы были кое-какие сбережения. На жизнь хватало, но не на выход в свет. Это стоило очень дорого — придворные балы, драгоценности, платья от столичных кутюрье… Индустрия по продаже невест считала меня бракованным товаром без ценника.

Не было у меня денег. Почти все наши средства папа вложил в «одно очень перспективное предприятие». Даже дом заложил. Сразу после смерти родителей к нам приходил один скользкий тип, пахнущий дорогим табаком. Он сокрушался, заверял в том, что ему очень жаль, но в глаза не смотрел. Лопнуло предприятие. Плакали наши денежки. Я была убеждена, что нас надули, но четырнадцатилетняя девушка и немолодая женщина мало, что могут доказать.

Мы могли бы наняться на какую-нибудь фабрику, но гордость, та самая, что сломала Гришке нос, не позволяла. Гордость и дар, который требовал применения, а не рабского труда. Переехав к бабушке Римме, я задумалась.

Найти жениха среди аристократов не выйдет. Теры предпочитают девушек красивых, да с приданным, со связями.

У меня же ни того, ни другого, ни третьего. Всё портил нос и мое нежелание лепить сладкую улыбочку ради сомнительной чести стать украшением чьей-то гостиной.

И однажды, смотря в потолок своей комнаты, я приняла решение. Возможно, на него повлияла обида на Гришку, но тогда мне оно казалось единственно верным. Да, собственно, таковым и оказалось.

Если я не вписываюсь в мир рюшечек и сплетен, то и пошёл он лесом. Не очень-то и хотелось.

Меня больше привлекали люди, которые ценят силу, выносливость и умение постоять за себя. Мир, где удар кулака значит куда больше, чем взмахи веером и колкость, сказанная за спиной.

Я поступлю в Военную академию. Там курсанты на полном государственном обеспечении. Меня будут учить, кормить, одевать. Буду жить в общежитии и носить форму. Стану сильной и плевать на нос. Дар подходящий у меня есть — боевая магия, как у папы. Он, наверное, гордился бы мной, а может, и нет, но выбора у меня тоже не было.

Так и сделала — как только исполнилось пятнадцать, подала документы. Бабушка Римма не смогла меня отговорить. Она только вздохнула, погладила меня по волосам — редкое для неё проявление нежности — и сказала: «Смотри, внучка, не сломайся. Наша порода крепкая, но и у стали есть предел».

Как училась — отдельная история, но я заставила однокурсников себя уважать. Пришлось расквасить пару носов и сломать (не всерьез, конечно) руку одному слишком настойчивому ухажеру, прежде чем ко мне начали относиться как к бойцу, а не как к бабочке, случайно залетевшей в их суровый мир мужчин. Вот так-то, мальчики.

После выпуска служила год на границе, получила звание сержанта, отточила навыки в настоящих стычках с контрабандистами и научилась чуять опасность за версту.

А недавно руководство родной Академии слёзно просило занять пустующую должность препода по физподготовке и стать куратором первого курса. В письме было что-то про «стойкость духа» и «пример для подражания» — прочитала по диагонали, чтобы уловить суть и решила согласиться. Возвращение в Альма-матер в новом статусе — неплохая возможность посмотреть в глаза тем, кто когда-то сомневался в моём выборе.

И вот сейчас, когда те перваки перешли на второй курс, и в их глазах читалась не влюбленность, а здоровое уважение, смешанное со страхом, меня опять назначили куратором новичков.

Только я приступила к дрессировке, меня выдернули, чтобы уладить формальность со стабилизацией дара — двадцать один стукнуло недавно. Не выбрала «принца» — получите по разнарядке. Не нравится? На склад других не завезли, извиняйте.

Досадно. Такую тренировку сорвали. Я как раз собиралась ввести новый комплекс силовых упражнений, который должен был отделить мужчин от мальчиков. Ладно. Разберусь с этим и свободна. Это просто ещё одно препятствие на полосе. Нужно перепрыгнуть и бежать дальше.

Переодеваться не стала, больно много чести. Кого мне там подобрали? Какого-нибудь аристократика. Манерного хлыща, который даже простую тренировку вряд ли выдержит наравне со мной.

Получу брачную татуировку и разбежимся. Он к своим любовницам, я — дрессировать пацанов. Мои мальчишки куда интереснее, чем любой заносчивый тер, которому папаша купил должность, а моя нынешняя жизнь точно поприятнее, чем у тамошних богатых тер. Просиживать в гостиных, разговаривая о погоде и делясь последними сплетнями — это не для меня.

Я готова. Отправляемся.

Глава 2. Цирк и его клоуны.

Тера Ева Громова.

К письму с тем самым «приглашением», больше смахивающим на ультиматум, прилагались две капсулы для телепортации. Ну хоть за это спасибо царской канцелярии. Конечно, поезда с магическим двигателем ездят быстро, но нет у меня лишних суток на дорогу в оба конца. Всё-таки расстояние не шуточное.

Наша академия вгрызлась в скалы на самой границе с северными землями, где ветер так и норовит стащить с тебя одежду вместе с кожей, а центральный храм приютился в южном городе, в Ростове-на-Дону. Почему именно там?

От старослужащих слышала байку. Нынешней царице во время одного визита так приглянулись местные сады и южный климат, что двор решили пересадить на новую почву. Ну а за царской фамилией потянулись все госслужбы — куда им деваться.

В общем, я отправлялась туда, чтобы царская канцелярия раз и навсегда поставила в моём деле жирную печать: «дар стабилизирован», и отстала с этими проверками. Отчиталась — и свободна. Если я буду постоянно отлучаться по таким идиотским поводам, курсанты совсем разленятся. Они и так на первом курсе думают, что шпагат — это