мысли, которые в этом дворце принято хоронить под тремя слоями приличий.

— И что именно ты сейчас посчитала в зале?

Серое платье без украшений. Пустые пальцы без перстней. Идеальный, смиренный поклон на публику. Эльвира готовила себе алиби: если позже между нами вспыхнет открытая война, двор вспомнит не ее недавнюю ярость, а эту покорность.

— Боюсь, мои подсчеты лежат далеко за пределами чистой медицины, — тихо выдохнула я.

Иртан не улыбнулся. Напротив, его лицо стало жестче.

— Будь с ней осторожна, Анна.

— Я в принципе осторожна с любыми субстанциями и людьми, которые слишком вежливо мне улыбаются.

— Она не просто вежлива.

— Я заметила. Она давно рядом с троном?

Иртан едва заметно помедлил.

— Достаточно.

Какое удобное, обтекаемое слово. Как в плохом, наспех написанном эпикризе: ни точной даты, ни причины, ни динамики болезни.

— Я поняла.

— Нет, — отрезал он. — Ты видишь тактическую схему, Анна. Но ты не знаешь ее цену.

Я взглянула в его потемневшие глаза и впервые отчетливо осознала: Эльвира была не просто влиятельной фигурой на шахматной доске. Она была частью его личной, глубоко запрятанной истории — а значит, и частью его болезни. Пусть и не той, что можно выявить в лабораторных анализах.

— Тогда расскажете позже.

— Когда-нибудь.

В моей земной практике «когда-нибудь» от упрямых мужчин редко означало «вовремя». Но я промолчала.

Гелвин подошел бесшумно, как тень.

— Ваше Величество. Архив Гильдии опечатан. Двое младших магистров пытались проникнуть внутрь после вашего указа. Задержаны.

— Кезран?

— В своих покоях, под плотным наблюдением.

— Удвоить стражу.

— Уже.

Слишком спокойно для главного придворного лекаря, которому только что перекрыли кислород. Загнанный в угол преступник так себя не ведет. Если, конечно, он не успел заранее вынести из этого угла всё самое ценное.

Иртан коротко кивнул капитану:

— Госпожа Свидетель продолжит работу в оружейной.

— Помещение полностью готово, — Гелвин перевел взгляд на меня. — Стол, лампы, чистая вода. Все образцы перенесены.

Слово «образцы» капитан гвардии произнес с таким невозмутимым лицом, словно речь шла о смене караула, а не о том, что элитные войска империи теперь официально охраняют анализы монарха. Где-то в Москве моя бывшая заведующая отделением точно должна была икнуть от зависти.

— Спасибо, капитан.

Иртан снова повернулся ко мне:

— Отдыхай до вечера.

— Это строгий приказ императора или заботливая рекомендация пациента? — прищурилась я.

— Оба варианта.

— Неправильно. Пациент в принципе не имеет права выдавать рекомендации своему лечащему врачу.

— Тогда это приказ.

— Еще хуже, — парировала я. — Пациент, облеченный абсолютной властью — это тяжелое клиническое осложнение, а вовсе не аргумент.

В золотых глазах дракона что-то весело вспыхнуло и тут же спряталось. Человеку с его титулом искренние улыбки, похоже, выдавались по строжайшему протоколу.

Я уже развернулась, собираясь уйти, когда его негромкий голос догнал меня у самых дверей:

— Анна.

Я остановилась.

— Да?

Иртан смотрел не на меня — на собственную раскрытую ладонь.

— То, что ты сказала о письме... Не спрашивай меня об этом. Пока не спрашивай.

Вот это было по-настоящему честно: без высокомерного «тебе не положено», без железной императорской стены — просто просьба измученного мужчины, у которого в анамнезе есть рана, куда нельзя лезть без сильного обезболивающего.

— Хорошо, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Пока не спрашиваю.

Он молча кивнул, и этот жест весил больше любых королевских клятв.

Я вышла из коридора вместе с Гелвином, прижимая тетрадь к боку и всё ещё чувствуя на пальцах остаточное тепло его пульса. За дверью Малого зала по-прежнему гудел двор: Эльвира собирала сочувственные взгляды, Кезран считал часы до полудня, а Вирлан в Канцелярии наверняка уже знал итог Комиссии — и, судя по тому, как легко дался Кезрану опечатанный архив, узнал его не сегодня.

А у меня в тетради появилась новая запись.

Фактор риска № 2: Эльвира тер-Кассан. Метод воздействия — репутационный. Маска — смирение. Степень участия в схеме не установлена.

И ниже, уже не для карты:

Мозоль на пальце Иртана: мелкий, частый почерк. Не указы.

Карандаш задержался над последней строкой. То, о чём Иртан просил не спрашивать, уже лежало на бумаге — и от этого становилось хуже, чем если бы он просто соврал.

А где-то за стеной, под печатью и стражей, моя утренняя победа уже тихо начинала пахнуть поражением.

ГЛАВА 11. СЕВЕРНЫЙ КОЛОДЕЦ

До рассвета дворец притворялся безопасным.

Серый час между тьмой и первой стражей делал его похожим на старую больницу перед утренним обходом: ещё тихо, пахнет холодом, но где-то уже просыпается человек, который сейчас всё испортит.

Этим человеком, судя по расписанию, снова была я.

Оружейный зал выделил мне угол под лабораторию. Громко сказано: стол, три мерки, нож и ящик под «опасные вещества», на котором Гелвин собственноручно поставил гвардейскую печать.

Очень мило. Дома для этого потребовались бы комиссия, две печати и сотрудник, который всё равно потеряет ключ. Здесь хватило молчаливого капитана и императора с плохим анализом.

Я нагрела воск над лампой и подписала лоскуты ткани: «северный колодец», «кухонная вода», «контроль». В нормальном мире я бы три дня ждала результата, пока пациент пишет жалобу на имя главврача; здесь санэпидрежим империи держался на воске, чужих нервах и моём упрямстве.

Мира пришла без стука. На этот раз без ромашки — в простом коричневом платье, с низко повязанным платком и лицом человека, который всё для себя решил и просто ждёт, когда остальные догонят.

— Северный колодец, — сказала она. — Сейчас. Пока кухня не поднялась.

— Далеко?

— Достаточно.

Замечательный ответ. В нём, как в плохом направлении на консультацию, отсутствовало всё полезное.

Я подхватила сумку с мерками, тетрадь и фонарь. У двери ждали двое гвардейцев Гелвина — широкоплечие, невозмутимые, с такими лицами, будто визит иномирной женщины к колодцу до рассвета теперь считался нормальной государственной деятельностью.

Дворец просыпался неохотно: где-то глухо хлопнула дверь, звякнуло ведро, из кухни потянуло кислым тестом, золой и первой водой. Ни фрейлин, ни советников — только камень, холод и редкие факелы в нишах. Мира шла впереди быстро и бесшумно, точно зная, где скрипит половица, а где стражник смотрит в другую сторону.

— Северный колодец закрыт? — спросила я вполголоса.

— С тех пор как умер Корвин.

Голос дрогнул лишь раз. Я не обернулась: к этому вернёмся, если у нас будет роскошь пережить утро.

— Почему закрыли?

— Сказали, вода стала тяжёлой. После неё болели руки — у прачек, у поварят. У одной девочки пошла сыпь.

Я замерла на полушаге, но тут же пошла дальше.

Тяжёлая вода.

Не в физическом смысле, конечно, — хотя здешний мир