— Нет.

— Но подозреваемый есть.

— Да. — Она не отвела взгляда.

— Назовите его.

— Не здесь.

— Мы как раз без свидетелей.

— Именно поэтому — не здесь.

Хороший ответ. Неприятно хороший.

Я подвинула флакон с пробой ближе к свету.

— Тогда зачем вы меня позвали?

Эльвира провела пальцем по краю чашки.

— Чтобы вы поняли: не каждый, кто стоит рядом с ядом, его наливает.

— Зато может держать чашу.

— Иногда чашу держат у горла.

Когда она поднимала чашку, рукав на миг отступил. У основания ладони белел тонкий рубец — ровный, старый, как след от стягивающей нити. Заметив мой интерес, Эльвира спрятала руку.

— Хваткий взгляд у Свидетеля.

— Рабочая привычка: смотрю на больные места, когда люди говорят загадками.

— И что говорит моё больное место? — спросила она почти весело.

— Что вам есть что скрывать.

— Как и вам. — И впервые броня в её голосе дала тонкую трещину.

Ничья. Пока.

— Вы в курсе про бальзам Кезрана? — спросила я.

— Местная знать без ума от его аромата. Он успокаивает.

— А ваши предпочтения?

— Отсутствие улик.

— Тогда вы ошиблись адресом: в этом дворце всё оставляет следы.

— Я ошиблась с самого рождения.

В её голосе мелькнуло что-то настоящее — усталость, горечь или расчёт, пока неясно.

Жалеть нельзя. Здесь за жалость хоронят.

За окном хрустнула ветка. Гелвин всё-таки подошёл ближе. Эльвира услышала тоже.

— Ваш капитан не умеет отпускать вас далеко.

— Он охраняет не меня. Приказ императора.

— Именно, — сказала она. — За женщиной так следят не потому, что она опасна сама по себе. А потому, что через неё удобно бить того, кто стоит рядом.

Это было не предупреждение. Это был диагноз.

В саду послышались шаги.

— Поздно, — сказала я. — Одни следят за мной как за угрозой трону. Другие — как за инструментом против Иртана. Третьи — как за удобной виноватой. У меня преимущество: я хотя бы честно занимаюсь почками.

Эльвира усмехнулась.

— Вы невозможны.

То же самое говорит Иртан. Сообщать ей об этом я не стала.

— Я врач. Это хуже.

Двенадцать минут. Гелвин появился ровно в срок. Наше время закончилось.

Эльвира поднялась первой.

— Мы продолжим этот разговор. Но не здесь.

— Конечно. Безопасные места в этом дворце заканчиваются быстрее, чем чистая посуда.

Она шагнула к окну. Свет упал на лицо и сделал её моложе. Не мягче — моложе. Женщина, которую слишком рано научили держать спину и молчать.

— Последний вопрос, госпожа Свидетель.

— Только без поэзии.

— Он всё ещё пишет Таю?

Воздух вышибло у меня из лёгких. Имя «Тай» мгновенно связало детский рисунок в тайной палате, мозоль на пальце Иртана и частые мелкие письма, которые он прятал.

Я замерла, удерживая профессиональную маску.

— Кому? — спросила я.

Эльвира всмотрелась в моё лицо.

— Значит, пишет.

На лестнице послышались шаги Гелвина. Эльвира взяла чашку.

— Берегите своё стекло. Иногда важнее не то, что внутри, а чья рука держала сосуд.

— Время, — сказал Гелвин из дверей.

— Уже иду.

Я забрала пробу и поднялась. Мой поклон был ровно такой глубины, чтобы не объявить войну раньше обеда. Эльвира ответила тем же.

На обратном пути я молчала.

В оружейной выставила флакон на стол, открыла тетрадь и записала:

«Фактор риска № 2 — Эльвира тер-Кассан. Не отравлена. Возможный канал передачи. Знает об артефактах. Старый рубец на запястье. Связь с Иртаном — личная, давняя».

Руки не дрожали. Плохо. Когда тело не выдаёт паники после такого раунда — значит, экономит ресурсы на потом.

Ниже я вывела главный вопрос, который теперь был хуже любого яда:

«Кто такой Тай?»

А ещё одно записывать не стала — оно не лезло ни в одну строку карты. Невеста императора знала о нём то, чего не знала я. И почему-то именно это — не яд, не камень и не мёртвый Реан — не давало мне дышать ровно.

Это не ревность, Ковалёва, — сказала я себе.

И, как обычно в последнее время, себе не поверила.

ГЛАВА 13. АНАТОМИЯ ДРАКОНА

К утру слово «Тай» из моей головы никуда не делось.

Оно лежало в тетради рядом с чистым чаем, рубцом Эльвиры и белым камнем из Северного колодца — но трогать его первым я права не имела: Тай был личным, а бальзам — медицинским. Я всё ещё пыталась спасать пациента, а не разбираться в чужих письмах.

Я снова прошлась по цепочке: вода, бальзам, белый камень, от которого запотевало стекло, и записи Корвина, где среди дат раз за разом повторялось одно и то же: зуд чешуи, провал голоса, короткий неполный Оборот.

И только под утро до меня дошло то, что Корвин понял давно.

Он наблюдал не человека. Он наблюдал дракона.

Кезран называл свой состав целебным для драконьей формы. Человек может скрыть боль, соврать, промолчать половину симптомов из гордости — физиология не врёт. Если бальзам работал через чешую, искать следы надо было там, где Кезран и рассчитывал их спрятать: на броне.

Через десять минут я уже без стука заходила в покои Иртана — с тетрадью, мелом, тканью и двумя запечатанными флаконами.

— Мне нужен ваш полный Оборот, Ваше Величество, — заявила я с порога.

Иртан медленно, с явным удивлением повернулся от окна.

— Зачем, Анна?

— Кезран втирал бальзам вам в шею и между лопатками. Раз состав пробивал даже вашу хвалёную чешую, осматривать вас только в человеческом виде — верх легкомыслия. Так что раздевайтесь. Точнее, оборачивайтесь.

Взгляд его мгновенно потяжелел.

— Полная форма — не игрушка, — в голосе прорезалась низкая, нечеловеческая нота, и зрачок на миг вытянулся в вертикальную щель.

Я только вздохнула, перехватывая мел поудобнее.

Слово «процедура» звучало почти прилично. На деле я просила показать тело, которое годами калечили под видом лечения, — у мужчины, который за считаные дни позволил мне почти всё, кроме одного: увидеть, насколько глубоко его изувечили. Полный Оборот был нагрузкой, а не фокусом. Но другого пути к чешуе у меня не было.

— Ты ведь понимаешь, о чём просишь? — тихо спросил он, и дерево стола едва слышно хрустнуло под его пальцами.

— Понимаю. Поэтому закрытый двор, а не парадная площадь: вы, я и Гелвин. Вода рядом, путь к отступлению для меня свободен, а дыхание и пламя вы держите строго на моём голосе.

— Ты хочешь, чтобы я обернулся ради банального осмотра?

— Я уролог, Ваше Величество. Мои профессиональные просьбы в принципе редко звучат романтично.

Иртан не улыбнулся, но жёсткие складки у губ на миг разгладились — будто даже грозному дракону иногда отчаянно хотелось, чтобы его лечили просто и без