ждала у открытого окна — невеста императора, женщина, которую Иртану предстояло назвать женой.

Я отметила это ровно, по-врачебному — как отмечают сопутствующий диагноз. И ровно по-врачебному не стала задерживаться на том, почему эта строчка анамнеза вдруг отозвалась тихим, неуместным уколом под ложечкой.

Будущая императрица выбрала место так, чтобы свет падал ей на плечо, а не в лицо. Светло-зелёное платье, чей нежный оттенок любую другую женщину превратил бы в ангела. Но не её. На столе ждал фарфоровый чайник, две чашки и вазочка с печеньем в окружении белых цветов. Картина была идеальной — а значит, подозрительной.

— Госпожа Свидетель. Вы пришли.

— Вы сами меня пригласили. Забыли? — Я села и кивнула на чайник. — Чай нальёте вы. И начнёте с себя.

У неё едва заметно дрогнула бровь — то ли удивление, то ли одобрение.

— Вас предупреждали обо мне?

— Меня предупреждали обо всех. О вас сказали: вы не безопасны.

— Как низко, — обронила Эльвира, и в голосе не было ни тени обиды — только лёгкое любопытство.

— Зато коротко.

Эльвира взяла чайник: никакой суеты, движения выверенные. Светло-золотой настой пах мёдом, сухими травами и цедрой. Она сделала первый глоток. Я к своей чашке не прикоснулась.

— Вы пришли с пробиркой? — спросила Эльвира.

Вот и здравствуйте.

— С флаконом.

— Простите. С флаконом.

— Для женщины, которая хотела говорить без протокола, вы что-то резво перешли к инвентарю.

— Я просто пытаюсь понять правила новой эпохи. Раньше на свидание брали веер, теперь — мерную посуду.

— Веер хуже: им нельзя взять пробу.

На мгновение Эльвира сбросила светский лоск, и во взгляде промелькнуло что-то живое, почти весёлое.

— Берите свою пробу, — она указала на чашку. — Пока горячо.

Я достала флакон, взяла пробу из своей чашки, запечатала пробку воском и поставила его между нами. Жидкость внутри казалась невинной: золотистая, прозрачная, хоть сейчас на открытку.

— Вы действительно фиксируете каждый шаг?

— Всё, от чего пациент может лечь в гроб.

— А окружение?

— Окружение — в первую очередь.

Эльвира медленно опустила чашку на блюдце.

— Тогда внесите и меня.

— Вы там с первого дня.

Листва за окном затихла; звуки вязли, как в тяжёлом растворе.

— И как я прохожу в вашей тетради?

— Фактор риска.

— Только?

— Пока. У меня мало данных.

— Данные, факты, пробы, пульс, моча, бальзам, колодец… Тяжёлый у вас мир, если для доверия нужно столько доказательств.

— Мой мир хотя бы не строит иллюзий насчёт человеческой честности.

Эльвира посмотрела в окно.

— А ваш пациент?

— Мой пациент пытается выжить.

— В том-то и дело, что он всегда пытался.

Фраза прозвучала так глухо и искренне, что я побоялась перебить.

По опыту: молчание вытягивает больше, чем вопрос.

— Вы давно его знаете, — аккуратно продолжила я.

— Достаточно.

О, любимое дворцовое слово. Им здесь прикрывали всё, что не хотелось объяснять.

— «Достаточно» — это не ответ.

— Это ответ для человека, который пока задаёт не тот вопрос.

— А какой вопрос — тот?

Она посмотрела прямо на меня.

— Почему я всё ещё здесь.

Вот оно. Не колодец. Не яд. Не Кезран. Эльвира.

— И почему?

Улыбка исчезла. Впервые за весь разговор.

— Потому что люди, которые знают слишком много, обычно долго не живут.

— Для равновесия?

— Удобное слово. Почти как «сырость». — Она прищурилась. — Вам доложили про колодец.

Она не спрашивала — утверждала. Я не шелохнулась.

— Вы слишком быстро делаете выводы, леди тер-Кассан.

— Вовсе нет. Вы явились с флаконом, а Гелвин караулит в саду с таким видом, будто готов арестовать клумбу. Значит, есть что охранять. После Комиссии прошло слишком мало времени; из доступного — вода, кухня или те, кто касался чаш. Будь дело в кухне, вы бы сейчас допрашивали кравчего. Значит, дело в воде. Я права?

На какую-то долю секунды я всё-таки сбилась — выдох вышел чуть резче, чем нужно, и Эльвира это поймала: в уголках её губ мелькнуло удовлетворение. Я вернула лицо на место, но было поздно. Этот укол она уже записала себе.

Чёрт.

Эльвира была не просто опасной — она думала быстро, чисто, без лишней мишуры: я пришла снять пробу с неё, а она за эти минуты сняла пробу с меня.

Мысленно я уже расписала ей курс клизм холодной водой — большой, торжественный, строго по записи. Стало чуть легче.

— У вас хорошая хватка на факты, — признала я.

— Комплимент от Свидетеля?

— Признание профессионала.

Эльвира взяла печенье, подержала в пальцах и вернула на блюдце, так и не откусив.

— В Северном колодце не должно быть воды для кухни.

— Его запечатали.

— В этом дворце печати иногда работают как пожелания.

— Значит, о белом камне вы знали заранее?

Она отреагировала мгновенно. Слишком быстро.

— Я знаю, что этой дряни здесь быть не должно.

— Откуда такая уверенность?

Она чуть сдвинула фарфор в сторону. Знакомый жест: человек коснулся больного места и рефлекторно убрал руку.

— Я родилась гораздо ближе к границе, чем принято хвастаться в столице.

Так. Дверная щель приоткрылась. Главное — успеть вставить ногу.

— У тех рубежей, где магия подменяет собой мороз?

Взгляд Эльвиры стал ледяным.

— Мира проболталась?

— Улики заговорили первыми. Мира просто перевела.

Значит, Корвин был прав. Вода может помнить руку.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— И вы решили сообщить мне это за чаем.

— А вы бы поверили мне при свидетелях?

— Я и без свидетелей вам не верю.

— Правильно, — сказала она спокойно, с одобрением. — Никогда не верьте женщине, которую двор считает удобной.

— Вас считают удобной?

— Меня считают воспитанной.

— Это хуже?

— Гораздо. Воспитанным людям разрешают подходить ближе.

Тут она была права. Кезран контролирует тело Иртана. Вирлан — его политику. Эльвира — его прошлое. Двор просто привык к ним. А самое опасное оружие в доме — то, что считается мебелью.

— Вы хотите помочь? — спросила я.

— Я хочу, чтобы он выжил. — Сказано было без нажима, как о деле давно решённом.

— Это разные вещи?

— В этом дворе — почти всегда.

Я наконец сделала глоток. От неё не укрылось ни одно моё движение.

— И?

— Чай чистый.

— Удивлены?

— Практически растрогана.

— Я не убиваю тех, кого приглашаю, — она чуть склонила голову.

— Какая избирательность.

Из её груди вырвался короткий искренний смешок.

Я взяла печенье. Раз чай чистый — глупо уходить голодной: заговоры заговорами, а обед мне сегодня во дворце никто не предлагал.

— Резкая вы женщина.

— Зато предсказуемая. Как хорошая микстура.

Напряжение сменило вектор. Кончились реверансы и маскировка. Нас никто не слышал — кроме белых бутонов на столе и Гелвина, который за углом аллеи мысленно перекраивал мои двенадцать минут на восемь.

— Вы знаете, кто