Я сидел, наблюдая за врагом, которого мог неясно видеть сквозь кусты. Я ждал, пока он не окажется на полпути к нам, в середине участка прерии, и тогда выехал к нему. Он заметил меня, как только я выехал из леса, резко остановился, повернулся, словно собираясь бежать к кустам, но понял, что я его нагоню прежде, чем он туда добежит, снова повернулся лицом ко мне и наложил стрелу на тетиву лука. Теперь он был готов сражаться, и оказалось, что трусом он не был. Он побежал ко мне зигзагами, чтобы мне труднее было прицелиться. Приблизившись к нему, я увидел, что это юноше примерно моего возраста, но более стройного сложения. Меня это удивило; я думал, что моим врагом окажется зрелый мужчина, сильный опытный воин.

– Я рискну: он должен выстрелить первым, – сказал я себе. И в тот момент я услышал сзади стук копыт, оглянулся и увидел свою почти-сестру, которой приказал не следовать за мной!

– Вернись! Вернись! – крикнул я ей.

У меня не было времени проверить, послушала ли она меня. Враг был рядом. Он запел военную песню своего племени, мне незнакомую. Когда я, отвернувшись от девушки, снова посмотрел на него, он выпустил в меня стрелу. Она пролетела мимо. Он наложил другую стрелу, и вдруг прервал свою песню и вздрогнул; я понял, что он узнал свою одежду. Я навел на него ружье и выстрелил. Бабах! Его рука, в которой он держал лук, надломилась выше локтя и бессильно повисла, лук выпал. Дальнейшего я не заметил, потому что моя лошадь испугалась и пустилась вскачь, и мне потребовались все силы, чтобы успокоить её и повернуть, и когда я это сделал и стал перезаряжать ружье, Голубка отвлекла меня криком:

– Нет! Нет! Ты не должен убивать его! Он – совсем юноша! Ты ранил его в руку! Пожалей его, почти-брат!Оставь ему жизнь!

– Нет! Нет! Уйди с дороги!-крикнул я.

Я закончил перезарядку и посмотрел мимо неё на моего врага. Он в здоровой правой руке держал нож. Когда я мимо Голубки направился к нему, он снова затянул военную песню, но не так громко как прежде, и затем он пошатнулся, нож выпал из его руки, и он упал на землю и остался неподвижно лежать на спине.

– О, почти-брат! Смотри, как он теперь беспомощен! Ведь ты сохранишь ему жизнь! – умоляла меня Голубка.

– Хорошо, если ты так просишь, я дарю его жизнь тебе; он будет жить, если рана его не убьет, – сказал я ей. Но я скрыл от неё то, что действительно было в моем сердце: меня охватила внезапная большая жалость к этому юноше.

Мы подъехали к нему и спешились. Я забрал его нож и прикрепил его к своему поясу. Голубка опустилась на колени рядом с ним, ощупала его раненую руку, достала нож и отрезала пропитанный кровью рукав его рубашки; рана, разорвавшая бицепс, сильно кровоточила. Она отрезала длинную полосу от своего платья и попросила меня принести несколько прямых веток. Мы обмотали его руку кожаной полосой, а потом привязали к ней ветки, закрепив нитками, выдернутыми из рукава. Юноша пришел в себя и уставился на нас, а потом медленно сел.

– Почему вы так сделали? Почему вы не убиваете меня? – спросил он нас знаками, действуя правой рукой.

– Мы пожалели тебя! Мы хотим, чтобы ты жил! Ты должен пойти к нам и оставаться с нами, пока не заживёт твоя рука; потом можешь отправиться домой, – знаками сказала Голубка.

– Кто ты? – знаками спросил я.

Он кончиками пальцев показал несколько кружков на своей груди; это был первый виденный мной человек из племени Народа Пятнистых Лошадей.

– Мы – пикуни. Пойдем! Нужно идти! – знаками сказал я, взял лук и стрелы и положил их в его колчан, который он носил на спине. Он стонал от боли в руке, когда мы помогали ему сесть на мою лошадь. Я сел в седло, он обхватил меня здоровой рукой, и наши нетерпеливые лошади доставили нас в лагерь незадолго до заката.

Наши люди были очень удивлены, когда увидели, что мы привезли раненого юношу, а старая Краснокрылая очень возмущалась, узнав, что это враг. Мой отец и Старое Солнце внимательно нас выслушали, когда я рассказал им всем о том, как нашел военные хижины, сумку, и что в ней было, и что мы сделали. Моя мать расплакалась, когда я рассказал, как мы сохранили юноше жизнь и, как могли, перевязали его рану.

– О муж! – сказала она моему отцу, взяв его за руку, – теперь ты видишь, какой у нас сын. Он храбрец, настоящий храбрец, и какое доброе у него сердце; он рождён стать большим вождем. Я счастлива! О, как я счастлива!

– Ха! Кто-то тут слишком добр, – сказал Старое Солнце.

Мой отец повернулся к юноше и знаками спросил:

– Как тебя зовут?

– Длинный Медведь, – ответил он, как мог одной рукой.

– Хорошо, Длинный Медведь, -сказал отец, – мы рады, что ты остался жив и находишься с нами. Наш вигвам – твой вигвам. Войди в него, мы перевяжем твою рану, а потом ты должен поесть!

– Да. Конечно. Рану нужно перевязать, – воскликнул Старое Солнце. – Северная Женщина, где ты? Скорее принеси мой мешок с лекарственными травами. А ещё немного новой мягкой кожи!

– Ха! Я не расслышала, кто тут сказал, что кое-кто слишком добрый? – рассмеялась моя мать, а Старое Солнце опустил голову и отвернулся от нее, и все мы рассмеялись вместе с ней.

Я теперьзаметил, что раненый юноша очень грустно на меня смотрит. Я решил, что это не потому, что я его ранил, а потому, что завладел его сумкой и талисманами, которые ему были дороги также, как сама жизнь. Я пошел к лошадям, чтобы сводить их на водопой и привязать на участке с хорошей травой, и, сделав все это, я снял военную одежду и вернулся в лагерь. Там я аккуратно убрал все обратно в сумку, вошел в вигвам и положил ее рядом с юношей.

– Твоя одежда,– я знаками сказал я ему. – Там всё на месте.

– Ты добр. Я рад всё это вернуть, – ответил он.

Старое Солнце и мой отец осмотрели его руку после того, как мать промыла рану. Они сказали, что пуля не задела кость, но прошла через мышцу, и скоро эта рана заживет. Старое Солнце положил на рану слой своих целебных листьев, а потом они вдвоем туго перевязали её новой кожей и прибинтовали к ней несколько тонких веток, а потом поместили руку в