ей на шею. На руки. Но она не могла думать об этом, потому что под землей сформировалось тело. Суджин знала, потому что ощущала кожу, ощущала, как две руки вцепились в ее запястья. Подтверждение: «Я здесь. Я вернулась к тебе. Теперь подними меня».

Суджин почувствовала себя восторженно невесомой. Она не могла перестать улыбаться. Земля разверзлась. Гул голосов стал громче, слившись в безымянный возглас женщин, чьи жизни привели ее сюда.

Но эту пелену восторга пронизал новый голос.

– Суджин, – звал он. Голос мальчика. Но чей? И почему он наполнен ужасом? – Суджин!

Она хотела сказать ему, что нет причин бояться. Никаких. Потому что – посмотри.

Посмотри.

Вот она.

* * *

Марк упал на колени.

– Суджин! – позвал он, тряся ее за плечи. Он хотел крикнуть громче, чтобы пробудить ее от оцепенения, в котором она ничего не видела остекленевшими глазами. Но у него не получалось. Он коротко, прерывисто вдыхал воздух. Рядом с Суджин было больно дышать. Будто снова и снова наполняясь пожирающей все печалью, которая ему не принадлежала.

И вот тогда он заметил. Зелень вокруг увядала. Низкие ветки деревьев и папоротники потемнели, обвисли – словно во все стороны от девушки расходилась смерть.

– Прекрати! – Он снова встряхнул ее. – Проснись.

Но Суджин не спала, ее глаза были широко открыты и смотрели на него. Он не мог заставить ее пошевелиться. У нее из носа потекла вязкая струйка крови, и она прошептала что-то, чего он не смог разобрать.

Марк услышал странный звук. Барабан. Нет, пульс, который пронизывал воздух. Чистый бестелесный звук, ищущий воплощения.

Земля под ними стала мягкой, тяжелой, от нее шел металлический запах. Земля поглотила его ноги по колено. И его руки. Под ними что-то медленно двигалось вверх-вниз, словно почва дышала. Сквозь трещины в верхнем слое проглядывало белое.

Суджин снова зашептала, и Марк подобрался ближе, прислушиваясь. Ее теплое дыхание касалось его уха. Она пахла горячим железом и еще солью и рождением.

– Посмотри. – Ее голос звучал тихо и радостно. – Вот она.

От этих слов его холодной стрелой пронзил ужас. Он снова взглянул на пульсирующую землю. Нужно было уходить.

Уходить.

— Суджин, пойдем. Пожалуйста, – выдохнул он. Листья вокруг осыпались, словно сотни высушенных цикад, превратившихся в мертвый дождь. Он потянул ее за руку, вытаскивая из земли. Тонкие черные нити оплетали ее пальцы. Корни, подумал он, а потом наклонился ближе и увидел – длинные черные волосы. Обвивают пальцы, костяшки, скручиваются черными браслетами на запястьях.

Он вцепился в эти волосы, ощущая приступ отвращения. Но они не поддавались. Кажется, они свивались еще туже – наделенные разумом, алчные.

Что-то белое коснулось его руки, отвлекая. Он высвободил пальцы из волос и поднял это, покачав на ладони. Влажное. «Градина?» — подумал он, а потом осознал. Нет. Это зуб. Маленький идеальный зуб, блестящий от слюны, окровавленный у корня, словно его только что вытащили. Несомненно принадлежащий ребенку.

– Господи, – выдохнул он, в панике отбрасывая его. Но на землю падали все новые. Они ударялись о грунт, как град, блестя в лунном свете. Его почти ослепил их костный белый цвет, когда верхний слой почвы наконец сместился.

Из грязи появилась лопатка, затем макушка, они двигались вверх, выбираясь из земли. Грудь, торс, длинные черные волосы. Тело вырывалось на волю в потоке теплых грунтовых вод.

Суджин окликнула это существо, но оно не оглянулось. Что-то было не так. Оно плакало, недоверчиво проводя грязными руками по животу. Кожа была сероватая, туго натянутая на раздутую плоть. Тут и там тело пятнали обескровленные ранки, словно его поклевали стервятники, а потом бросили в воду. Темные письмена вен тянулись вдоль позвоночника как некротическая каллиграфия.

«Это не твоя сестра», — подумал он, пока Суджин на четвереньках ползла к существу, не то смеясь, не то всхлипывая – он не мог разобрать. Она обняла тело, не замечая ни вздувшейся мертвой кожи, ни гниения, ускоренного водой. Марк отпустил ее. Земля метнулась им навстречу. И наступила тьма.

* * *

Руки погружены в землю. Шепот.

«Держи крепче птичью шею, вот так, сверни ее. Так не больно. Видишь, как быстро? Перестань плакать. Дочь должна уметь приготовить… Говорю же, ты не обязана. Теперь посмотри, что получилось… На реке. Какая она быстрая после дождя! Сегодня мы пойдем с… Полная ладонь шипов. Невозможно… Тс-с-с. Теперь живая… Смотри, смотри. Мои дочери».

«Смотри».

Суджин посмотрела.

«Ее сестра. Ее сестра. Ее сестра».

Все остальное – пустой шум.

Часть II. Возвращенная

В долгой тьме я услышала твой зов. Сквозь дремоту и магию костей я плыла на твой голос. Земля окружала меня, и я видела, как мое имя осыпается на почву дождем. Когда я вернулась, земля, как послед, была влажной от моей крови. Сестра, я здесь, как ты пожелала. Так вели мне теперь пробудиться.

Глава 9

Где-то после десятой смерти курица, которая прежде была покорной, стала злобной. Смерть изменила ее сознание, так что, когда девочка достала ее из податливой земли, та бросилась на нее. Ее ноги колотили воздух, красные глазки горели жаждой мести.

Однажды перед тем, как она сломала курице шею, та закричала так громко, что прибежали соседи. Девочка прятала ее худое исковерканное тело, пока все не разошлись, поверив лжи о том, что она просто упала и вскрикнула.

Тогда девочка перестала доставать воскрешенную курицу из земли. Вместо этого, ощутив, что куриное мясо восстановилось, она отводила руки и давила. Она представляла, как птица раскрывает клюв, но вдыхает землю, а не воздух. Когда поверхность почвы переставала колыхаться и становилось ясно, что курица задохнулась в той же земле, которая ее воскресила, девочка вытаскивала ее безвольное тельце на солнечный свет. Отрезая голову на суп, она видела, что горло внутри забито землей. Она бросала птицу в горшок с кипящей водой – с потрохами, гребешком, целиком – и отправлялась собирать коренья.

Курица была тощая, в основном хрящи, а мяса совсем немного. Но этого им хватало. Богатые железом внутренности они оставляли для прикованной к постели главы семейства. Дети обсасывали мягкие связки с ножек, обгрызали каждый коготь, выискивая мышцы, которые удерживали его. Никакая еда в годы изобилия не казалась такой вкусной.

– Прости – мы погибнем без тебя, — сказала девочка потом, когда разрыхляла землю, освобождая место для крылышка. Окровавленные перья казались белыми в лунном свете. Руки дрожали, когда она закапывала его. Синяки проступили на белых ладонях,