стал пробиваться из-за занавесок, она услышала тихие шаги отца, который собирался в церковь. Она не видела, как он ушел, но слышала, как завелся двигатель его машины, и он медленно отъехал от дома в сторону бледного восхода.

Глава 7

Проснувшись, Суджин обнаружила, что по-прежнему лежит на полу, а спина болит из-за того, что она уснула на жестких досках. Солнечный свет, просачивающийся между занавесок, казался убийственным. Она поднялась на колени и прижала ладони к глазам.

Так она стояла, пока внезапно вспыхнувшая мысль не вывела ее из ступора. Зуб Мираэ. Она заснула, держа его в руках, но теперь он исчез. Куда она его забросила? Она ползала на четвереньках, неловко ощупывая пол. В панике ее не отпускала одна мысль.

«Это все, что у меня осталось».

Она понимала, что это не так. У нее были фотографии. Старые записки, которыми они обменивались во время проповедей. Банки с увлажняющим кремом и одежда, к которой пристал ее запах. У Суджин было множество реликвий, напоминающих о сестре. Но ее все равно охватила паника. «Это все, что у меня осталось. Больше ничего нет».

Она сунула руку под кровать в темноту, отпихнула закатившиеся туда пыльные безделушки. А потом нашла зуб – он застрял в белом ковре у изножья. Маленький молочный зуб, такой маленький, что его легко было не заметить. Она облегченно ахнула, обнаружив его, и крепко прижала к груди.

Милкис наблюдала за ней из угла. Сидя на задних лапах, крыса притиснулась к прутьям клетки.

– Все нормально, девочка, – сказала Суджин, но ее голос дрожал. Она снова положила зуб сестры в пакетик и спрятала его в ящике стола. – Я в порядке.

Телефон валялся на другом конце комнаты. Суджин едва вспомнила, как бросила его туда. Как он упал на пол с глухим стуком. За этим последовал поток воспоминаний, которые она предпочла бы забыть. Жар костра, волны бьются о берег. Жестокие слова Бентли. Отец.

Она покачала головой, отгоняя эти мысли, и наклонилась, поднимая телефон.

На экране высветился каскад сообщений. Она быстро пролистала их. Несколько звонков и сообщений от Марка, их она смахнула в сторону, не читая. А потом увидела те, от которых у нее замерло сердце.

От Маргарет, менеджера смены в закусочной.

«Суджин, разве не ты сегодня открываешь?»

«Где ты?»

«Доброе утро?»

Она прикусила язык, сдерживая ругательство, постаралась быстро привести себя в порядок, схватила аспирин и вылетела из дома, держа в руке ключ от машины.

* * *

Несколько дней в неделю Суджин работала в закусочной «Полумесяц» – невыносимо китчевом заведении, которое, чтобы заманить туристов, было обставлено как лесная хижина. Столы покрывал накопившийся за сорок лет палимпсест из граффити, а за стойкой продавали местные сувениры Джейд-Акр с эмблемой, изображающей антропоморфную вытянутую сосну, которая держала в одной руке чашку кофе, а в другой – удочку.

Вбежав в закусочную, Суджин едва не сбросила со стойки все сувениры. Она приехала с опозданием на три часа и головной болью, подобной которой никогда не испытывала – мозг словно распирал черепные кости, пытаясь пробиться наружу. Она увидела свое отражение в зеркальных перегородках между столиками. Вид ужасный, фартук надет криво, под глазами черные круги. В закусочной было полно народа – как обычно в воскресенье после утренней службы, и Суджин сразу заметила, как сложно ее коллегам успевать всех обслужить. Она подбежала к кассе, чтобы отметиться, и Маргарет тут же бросилась к ней.

– Черт побери, где ты была?

– Проспала, – сказала Суджин, собирая волосы в узел.

– Проспала, – Маргарет сердито хмыкнула и показала на часы в виде сосны, криво прибитые к стене. – Уже хренова половина одиннадцатого! Что ты вообще несешь – проспала!

Посетители, сидящие за стойкой, замерли, занеся над яичницами вилки, от которых тянулся густой желток, и уставились на них. Маргарет натянуто улыбнулась, а потом развернулась и потащила Суджин в кухню.

– Я проявила понимание, Суджин, – произнесла Маргарет, когда за ними опустилась занавеска из бусин, которая, впрочем, мало что скрывала. Она говорила тихо и сердито, ее светлые кудрявые волосы, обычно идеально уложенные, обвисли из-за жары, царившей в закусочной. – Я проявляла к тебе так много понимания.

Это значило: «Я была добра к тебе после того, как твоя сестра умерла. Почему ты снова не стала нормальной?»

Когда нашли тело Мираэ, Суджин взяла отпуск на два месяца, а вернувшись, не могла работать как раньше. Она часто отвлекалась, многое забывала и недружелюбно обходилась с коллегами и посетителями. Поначалу Маргарет старательно демонстрировала безграничное сочувствие, но со временем ее сочувствие превратилось в острое оружие. «Я была добра к тебе. Я дала тебе передышку. Я отослала тебя домой с соболезнованиями и пирожными».

Суджин не винила Маргарет за это. Она понимала, что с ней сейчас сложно и что чужому сочувствию есть пределы. Но она также ничего не могла сделать со своими вспышками злости. Если Маргарет собиралась вести список случаев, когда она проявила понимание, чтобы затем использовать это в своих интересах, Суджин бы предпочла, чтобы этого сочувствия вообще не было.

В ответ на затянувшееся молчание Суджин Маргарет резко вдохнула. Не говоря больше ни слова, она сунула руку в карман на фартуке, достала блокнот для записи заказов, сунула его Суджин, прижав к ее груди, и стремительно вышла.

На кухне кипела работа. Бекон швыркал маслом на стены, повара выкрикивали заказы и ударяли по звонку, если официантки откликались недостаточно быстро. Сегодня Суджин не могла выносить этот хаос. Она поднесла блокнот для заказов ко лбу, изо всех сил стараясь не разразиться слезами. Четыре часа. Нужно пережить всего четыре часа.

Она вернулась в зал, словно выходя на битву, и, как назло, первым ее клиентом оказался постоянный посетитель, которого она не выносила.

– Тяжелая ночка? – спросил Джо Силас, подняв брови, когда она неохотно подошла к его месту за стойкой. И это была вовсе не добродушная насмешка. Он издевался над ней. Скорее всего, почувствовал, что поры ее кожи источают запах алкоголя.

Силас возглавлял полицию Джейд-Акр, сколько Суджин себя помнила, и всегда недолюбливал ее. Может, она начала первой, и все дело в ее холодной поспешности и нежелании задерживаться у столиков, чтобы переброситься парой слов с посетителями, как того ожидали местные. «Дорогая, ты бы получила от меня больше чаевых, если бы улыбалась время от времени», — сказал он однажды, вписывая стандартные десять процентов. Но его неприязнь к ней возникла еще раньше и казалась странным образом личной. Суджин предполагала, что дело в