расспросить старушку, но она явно не хотела ничего вспоминать.

— Роза Робертовна, следователю вы сказали, что в квартире теперь страшно жить... В чем это выражается?

Она села в кресло. Черты лица, видимо, медальные в молодости, были как бы сглажены возрастом, болезнями и пережитым — спина согбенная, руки в подагрических шишках, голова заметно трясется... Ей бы пошел костыль и черный кот, но на старой женщине было голубое шелковое платье. Волосы завиты и уложены в сложную прическу, губы накрашены...

— Капитан, мучают звуки. В квартире кто-то вскрикивает.

— Так у вас окно открыто — подростки под окнами орут.

— Нет, что-то шипит.

— Машины, ездят.

— Голоса слышатся...

— Чьи?

— Илюшин...

Палладьев улыбнулся совсем не к месту. И увидел, что ей очень больно — хотела улыбнуться, да сухие накрашенные губы не послушались.

— Роза Робертовна, ваш сын выпал из окна и погиб.

— Не выпал, а его уволокли темные силы. Он сам мне это рассказывал, когда приходил...

— Стоп-стоп, когда приходил?

— Этой ночью. Точнее, я слышала только его голос, но он обещал прийти.

Палладьев глянул на Татьяну. Она сидела неподвижно, будто слова хозяйки ее парализовали. Опер привык к бредовым показаниям, но его понятая, видимо, слышала такое впервые. Нет, не впервые: она же на кладбище успокаивала недоупокоенных.

Чтобы перебить мистическую тему, Палладьев спросил:

— Роза Робертовна, к вам кто-нибудь ходит в гости?

— Теперь все меня забыли...

— А Батонов?

— Единственный друг моего сына, а теперь и мой. Только вот этот странный инцидент с машиной... Впрочем, Максим всегда был мальчиком не нашего круга. Еще мой муж, а он был генеральным директором завода холодильных установок, не поощрял их дружбу.

— А с Батоновым вы делились своими страхами?

— Нет, неудобно. Да и Илюша сказал, что это наша с ним тайна.

Роза Робертовна многозначительно глянула на Палладь-ева, намекая, что сын не хотел бы присутствия посторонних при своем визите.

Вдруг старушка встрепенулась и стала выкарабкиваться из глубокого кресла.

— Извините, мне необходимо удалиться на кухню.

Палладьев помог ей выбраться из бархатных недр. Действительно, в квартире витал теплый дух чего-то сладкого, печеного, ванильного. Странно, гостей не бывает, а пироги пекутся.

— Вот затеяла абрикосовый струдель. Илюша больше всего на свете его любил. С взбитыми сливками.

Рябинин просил разобраться. В чем, в мистике? А здесь нужна медицинская помощь. Неужели на основании ее галлюцинаций Рябинин хочет возбудить уголовное дело? Нет ни свидетелей, ни трупа... И дело не тянет даже на самоубийство. Несчастный случай.

Старушка вернулась в комнату, окутанная кулинарными ароматами.

— Я очень боюсь...

— Чего?

— Илюша обещал прийти...

— Когда?

— Ночью, и лечь под кроватью.

— Почему же под кроватью?

— Чтобы я сразу не испугалась. Скажите мне, разве может мать бояться своего сына?

— Чего же вы тогда боитесь?

— Вдруг к его приходу сливки осядут.

Так вот по какому поводу готовится пудель с кремом. Палладьев подавил пренебрежительный зевок. Сколько можно слушать эту бессмыслицу? Роза Робертовна перемену в его настроении заметила:

— Капитан, в нашем доме живет ученый, специалист по потусторонним цивилизациям. Он видел, как Илья улетал.

Искать потусторонние цивилизации Палладьеву было некогда. Он сказал Татьяне:

— Уходим.

— Уж я не буду вас провожать, молодые люди. Просто захлопните дверь, — обиженно сказала хозяйка из своего бархатного убежища.

Они вышли в холл, обитый деревянными панелями. Татьяна подошла к одной из них, чуть заметно выступающей из общего ряда и задала старушке никчемушный вопрос:

— Роза Робертовна, а шкаф вы давно открывали?

— Зачем? Там зимняя одежда. С весны не прикасалась.

— Игорь, выключи свет и подойди.

Он выполнил. Татьяна откатила дверь шкафа-купе...

На вешалке висел скелет, и все его кости мерцали в темноте грязновато-зеленым светом.

— Светящийся пластик. Продавался в «Детском мире» на Хеллоуин.

— Но зачем? — вырвалось у опера.

Вырвалось зря, потому что он уже понял: Розу Робертовну хотели испугать так, чтобы больное сердце не выдержало.

Глава 29

Они вышли из парадного. Казалось бы, напрашивался разговор о больной женщине и мистике. Но к стене дома прижался куст полузасохшей и обломанной белой сирени, на макушке которого висела одна крохотная гроздь, уже увядающая и серая. Июнь пролетел. Скоро середина лета.

Но даже эта забытая кисть делала воздух томным и нервным.

— Татьяна, чем хороша любовь? — задал Палладьев дурной вопрос.

— Радостью.

— Нет, аппетит пропадает.

— Отчего же?

— Потому что любовь — это наркотик.

— Игорь, я убеждена, что любовь надо хранить.

— Ага, как табельное оружие.

Татьяна не ответила. Оперу расхотелось ерничать. Чем он занят? Рассуждает о любви. А дела, которые висели на нем как по линии уголовного розыска, так и по участку? Надо брать наркошу Буженину, надо закрыть притон Сиси, надо отыскать автомобиль, сбивший тележку мороженщицы Блинохватовой... А он вдыхает июльский вечер и смотрит на девушку, которая видит все шкафы насквозь...

— Игорь, я не могу тебя разгадать.

— Потому что любовь загадочна.

— В каком смысле?

— Например, человек сам по себе дрянь, а его любят.

— Тот, кто его любит, видит в нем что-то такое, чего не видят другие.

Палладьев догадался, что такой разговор должен чем-то кончиться: либо холодным «пока», либо... Уж не объясняется ли он в любви? Он, который насмотрелся избитых и убитых из-за этой самой любви?

— Татьяна, а что делать, если любовь выбила человека из колеи? — спросил он угрюмо.

— Помолиться мученику Киприану.

— И что просить?

— Чтобы избавил от злого морока.

Палладьев мысленно чертыхнулся. Какая любовь? Операм ни влюбляться, ни жениться нельзя. Семьи милиционеров распадаются чаще, чем семьи людей других профессий — ненормированный рабочий день, дежурства, командировки, соблазны... И просто убивают. Да теперь и жениться не на ком. Что может получиться из гламурной особы? Гламурная супруга?

Палладьев заспешил: надо еще побеседовать с японцем, у которого пропала кошка редкой породы. Понятая не нужна, если только кот не спрятался в шкафу. Разговор с Татьяной мог быть бесконечным, да место неподходящее.

— Татьяна, до завтра, — попрощался Палладьев.

— Мы увидимся раньше.

— Это где же?

— А я тебе ночью приснюсь.

— Приходи, дверь не запру.

И Татьяна не была бы женщиной, если бы не закончила их разговор о любви откровенно коварным вопросом:

— Игорь, а почему я тебе нравлюсь?

— Потому что ты похожа на морковку.

Глава 30

Дверь открыл пожилой мужчина. На японца он не походил, хотя кимоно на нем вроде было, а также шорты из дерюжки и соломенная шляпа. В руке он держал кривую загогулину из светлого металла. Уж не самурайский ли меч?

— Капитан Палладьев, — стандартно представился опер.

— Нашли моего Банзайчика? — радостно спросил японец без какого либо