Меня поймали с поличным…

14 глава

Сергей

Она стоит передо мной, стиснув сына в объятиях и глядя на меня исподлобья, будто каждый вдох дается ей с огромным трудом. Я смотрю прямо в ее встревоженные глаза и ясно читаю внутреннюю борьбу — по тому, как она напрягает плечи, как дрожит тонкая жилка на ее шее. Видно, что она хочет что-то сказать — оправдаться или бросить мне упрек, — но слова застревают в горле.

— Куда ты хотела уйти, Лера? — произношу я медленно.

Ответ очевиден для нас обоих, но я намеренно даю ей шанс. Может, она солжет, попытается придумать отговорку. Или наоборот — выплеснет гневную правду. Но вместо этого она сжимает губы, как будто одно неверное слово может разрушить ее собственную броню. Глаза опущены, лицо побелело — выглядит так, словно она уже понимает, что ее попытка сбежать была обречена с самого начала.

В груди неприятно сжимается. Я догадывался, что рано или поздно она попытается бежать. Ее упрямство — то, что когда-то восхищало меня, и одновременно бесило. Но сейчас мне не до восхищения. Я смотрю, как она судорожно сжимает пальцы, стараясь удержать равновесие. Понимаю, что ответа не дождусь.

— Понятно, — бросаю коротко и отворачиваюсь в сторону машин.

Она никак не реагирует, не оправдывается, не пытается спорить. Лишь подходит тихо следом, словно тень, изредка поджимая губы. В сумрачном молчании мы садимся в машину и едем домой. Лера устраивается на заднем сиденье, боком к окну, с Димой на руках. Плечи ее напряжены, кажется, она будто сжимается в комок — старается стать невидимой или хотя бы меньше, чем есть, чтобы я не чувствовал ее присутствия. И все же я невольно смотрю на ее отражение в стекле: слежу, как она прижимает сына ближе, касается его волос мягким движением, будто черпает силы из этого крохотного тельца.

Я должен бы кипеть от злости, требовать объяснений, угрожать, велеть ей выбросить из головы мысль о побеге. Но вместо этого внутри расползается холодная пустота. Да, я сам виноват. Сам сотворил из себя монстра в ее глазах, и она уже никогда не станет прежней Лерой, той ласковой девушкой, что будила меня поцелуями и робко признавалась в любви по утрам. Это чувство, что потерял ее окончательно, давит сильнее любого страха или гнева.

Когда мы приезжаем, Лера быстро выходит из машины — не бросив даже взгляда в мою сторону. Легким почти бегом поднимается наверх с Димой на руках. Я лишь смотрю ей вслед и не пытаюсь остановить: слишком хорошо понимаю, что обоим нужно время.

Полгода назад все было по-другому.

Я знал, что участие в выборах будет непростым и что конкуренты не остановятся ни перед чем. Но даже в страшном сне не мог представить, насколько сильно угроза коснется ее. Сначала были статьи в СМИ, провокационные материалы, в которых меня ставили примерным «семьянином». Я считал, что это лишь игра политтехнологов, но потом пошли угрозы, фото беременной Леры и намеки «держись подальше, если не хочешь беды». А потом случились реальные покушения: ее машину минировали несколько раз, только чудо, да мои люди спасли ее и малыша несколько раз.

И тогда я понял: если она останется рядом, эти ублюдки не остановятся. Хотелось запереть ее, днем и ночью охранять, но разве это жизнь? Я решил дать ей шанс быть в безопасности, вырвать ее из своего «адского» круга. Решение было холодным и бесчеловечным, но единственно верным с моей точки зрения: я растоптал ее чувства, разорвал брак, оплатил подделанные документы… зная, что она возненавидит меня. Зная, что я ломаю все, что между нами было.

Но иначе, думал я, ее могут убить.

…Теперь она заходит на кухню, пытаясь казаться спокойной. Не глядя в мою сторону, наливает себе воду и машинально ставит детское питание готовиться в приборе. Достает из холодильника баночку с пюре для Димы. Каждое ее движение отточено, словно она давно привыкла жить здесь как временная служанка.

Я не выдерживаю. Словно подталкиваемый отчаянием, подхожу к ней со спины и обнимаю. Пустая тарелка слетает со стола и со звоном бьется о пол, но я не обращаю внимания. Слышу лишь ее резкий, испуганный выдох. Погружаясь носом в ее волосы, чувствуя знакомый запах, который когда-то был для меня сродни домашнего, ассоциирующегося с безмятежным счастьем.

Я ощущаю тепло ее дыхания на своей щеке — оно прерывистое, пахнет мятной жвачкой и страхом. В полутемной кухне гудит вытяжка, ее низкий бас будто давит на виски. Сквозь жалюзи просачивается желтый свет уличного фонаря и ложится на стальную столешницу рваными полосами.

— Я не виню тебя… — шепчу прямо у самого уха, стараясь, чтобы голос звучал мягко, как фланель, и в нем звенело раскаяние.

— И правильно, — отвечает Лера глухо. — Потому что это ты во всем виноват.

Слова режут, будто тонкая проволока. Я прижимаю ее к холодному металлу стола сильнее, разворачиваю лицом к себе. Деревянные ножки скрипят; Лера вздрагивает и напрягается, как раненая птица, загнанная в угол. Кровь стучит в ушах, но я лишь глажу ее по щеке — кожа под пальцами ледяная и натянутая.

— Лер… Лера, — шепчу, осторожно поднимая ей подбородок. Теплый луч фонаря высвечивает золотые блики в ее волосах. — Я не сделаю тебе больно. Никогда-никогда. Разве ты забыла?

Она горько усмехается; в этом коротком смешке хрустит что-то хрупкое, как тонкое стекло.

— Ты уже сделал мне больно, — шепчет она, и голос ее дрожит, будто по тонкой струне прошел ток. — Уже. Самым страшным образом.

Лера резко сжимает мою руку — пальцы тонкие, но хватка стальная — и отталкивает ее от своего лица. В темных, чуть расширенных зрачках вспыхивает страх, смешанный с упрямой решимостью, и от этого хочется кричать: когда-то она пряталась за моей спиной, а теперь смотрит так, будто я чудовище из детских кошмаров.

— Пожалуйста, — шепчет она, выскальзывая из моих объятий, как тень. Шаг назад — и между нами вырастает холодная полоса света. — Не трогай меня.

Сердце сжимается, воздух в легких густеет, будто наполнен пеплом. Я понимаю: возврата нет. Она стоит, хрупкая, но упрямая, пальцы дрожат, однако подбородок поднят. В ее взгляде — твердая стена отчуждения, и я чувствую, как внутри меня опускается тяжелый, ледяной заслон: цену своему выбору я понял слишком поздно, когда решил «защитить» ее самой жестокой, холодной мерой.

Теперь ее молчание — мой приговор.