как делал уже однажды. Отберет у меня все самое дорогое. Я заложница, у которой есть единственное условие выживания — подчиниться.

И все же, когда одеваю черное строгое платье, стараясь выглядеть бесчувственно и закрыто, внутри разгорается мучительная смесь гордости и боли. Кажется, сердце сжимается в маленький осколок, а дыхание рвется. Я опускаюсь к кроватке Димы, смотрю на его крошечное, теплое личико и касаюсь губами его лба.

— Мой маленький. Мое солнце, — шепчу, чувствуя, как сильно стучит сердечко от одного прикосновения к нему. — Я обещаю, мы выберемся. Мы обязательно это переживем…

Няня тихо входит, чтобы остаться с Димкой. Она спокойно перечисляет все инструкции, будто пытаясь подбодрить меня. Собираю последние осколки решимости, выдыхаю и ухожу.

Во дворе меня ждет он — холодный, безупречный, словно вырезанный изо глыбы льда. Идеально сидящий костюм подчеркивает безупречность фигуры, а в осанке таится свойственная ему уверенность. Я на миг замираю, замечая, как при виде меня в его глазах что-то дрогнуло — тень первобытного желания или воспоминаний. Он быстро берет себя в руки, хмурится, качает головой:

— Поехали. Будь хорошей девочкой — и я, возможно, поощрю тебя. И прощу.

Звучит так, будто он благосклонный судья, раздающий милость. Меня словно обжигает волной ярости. Кто кого еще прощать должен?!

Но вместо этого вопроса, я тихо опускаю взгляд и сжимаю рукоять клатча так, что скрипят швы.

Дьявол. Самовлюбленный дьявол. И я вынуждена сделать вид, что согласна играть по его правилам. Потому что сын остается здесь, а мне нужно выжить, чтобы защитить его.

Только бы не забыть о главной цели — выбраться. Не сломаться. Не отдать ему душу. И дождаться дня, когда все эти цепи рухнут.

17 глава

Мы сидим в машине, но словно в разных галактиках. Он — замкнут в себе, я — напряжена до звона в висках. Вокруг мелькают ночные огни города, тянутся россыпи неоновых вывесок, но ни красота этих огней, ни их мерцание не приносят мне спокойствия. Пальцы дрожат на коленях, а сердце бьется так, будто готово выпрыгнуть из груди. Я делаю вид, что любуюсь пейзажем, но на самом деле пытаюсь сдержать бурю внутри.

Сергей, напротив, кажется неподвижной скалой: спина выпрямлена, глаза устремлены вперед. Но я-то чувствую, как тянется от него пружина напряжения, готовая развернуться в любую секунду. Тягостная тишина заполняет салон густым, давящим облаком.

Наконец он все-таки поворачивается ко мне, и это движение сотрясает воздух.

— Лера, — произносит хрипло, будто говорит уже не первый час, и в голосе чувствуется изнеможение. — Мне нужно, чтобы ты сыграла роль жены. По-настоящему.

Словно кто-то сдавил мне горло. Я медленно поворачиваю голову, заставляю себя смотреть ему в лицо. В полумраке салона вижу лишь твердо очерченные скулы и напряженную линию губ.

— Ты просишь меня… подыграть? — переспросила я, ощущая, как в груди поднимается очередная вспышка гнева. — Ты вообще слышишь, что говоришь?

Сережина рука чуть шевельнулась — словно хотел коснуться меня, но не решился.

— Прошу, — его голос чуть надломлен, и мне на миг даже кажется, что он… несчастен? — Романовы хотят видеть счастливую семейную пару. Мне нужна поддержка Георгия. У нас… проект совместный. Если они почувствуют, что мы не в ладах, у меня могут быть серьезные проблемы. Я хочу, чтобы в городе знали: я могу… сберечь то, что мое.

Укол в сердце. «Что мое». Я горько усмехаюсь и тут же обрываю эту усмешку:

— Но ведь ты не можешь, правда? — я пожимаю плечами, скрещивая руки на груди. — Иначе почему я сейчас сижу в этой машине? Как я вообще на это согласилась? Бросила ребенка на няню…

— Когда-то ты дружила с Жанной, малыш… Лера. — Он сбивается на полуслове, и я вижу, как он нервно сглатывает.

Я злюсь. И вздыхаю, стараясь не сорваться:

— Боже… Да… Всегда все решал ты — быстро, жестко. Но сейчас…

— Сейчас мне нужна твоя поддержка, — перебивает он, чуть наклоняясь ближе, как будто хочет поймать мой взгляд. — Ты же понимаешь: если они заметят, что у нас что-то не так… полезут в нашу жизнь, начнут задавать вопросы. Это может сказаться и на тебе, и на сыне.

Его голос звучит умоляюще, а у меня внутри лишь омерзение и досада на себя саму, что в очередной раз ввязалась в этот «цирк». Я смотрю в окно, не желая даже сталкиваться с ним взглядом:

— Хорошо, — коротко роняю. — Я сделаю вид, что мы вместе.

— Лера… — он словно тянется ко мне, но пальцы зависают в воздухе, так и не касаясь моей щеки. — Спасибо.

Говорит это так, будто я сделала ему величайший подарок. Но мне все равно. Я только сильнее стискиваю пальцы и пытаюсь дышать ровнее.

Особняк Романовых поражает своими масштабами с самого порога. Черные ворота, подсвеченные яркими прожекторами, ровная мощеная аллея, фонари, отбрасывающие длинные тени. Дом возвышается величественным белоснежным фасадом с колоннами, а в окнах горят сияющие огни, сквозь которые видно изысканные интерьеры. На подъездной аллее ровной шеренгой стоят роскошные автомобили гостей — словно выстроились на показ.

Сергей выходит из машины первым, обходя ее плавно, как хищник. Отворяет дверь со своей стороны, протягивает мне руку — широкий жест, к которому он всегда был приучен для публики. Я колеблюсь на миг, глядя на его раскрытую ладонь, но все же кладу руку на его предплечье, чуть опираясь. Прикосновение обжигает теплом, и мне на миг становится страшно легко и безопасно — как когда-то давно, когда этот мужчина был для меня всем.

Мы проходим мимо охраны, и сразу же к нам подходит сам Георгий — статный мужчина с сединой, которую носит гордо, как символ статуса. Его улыбка по-деловому широкая, рукопожатие Сергею — крепкое, а взгляд, которым он окидывает меня, слегка лукав.

— Рад, что вы смогли прийти. И Лера с тобой, отлично! — он коротко кивает, скользя глазами по нам обоим. — Вы просто созданы друг для друга!

Я машинально прижимаюсь к плечу Сергея, ощущая, как его рука обвивает мою талию. Он делает это уверенно, без тени смущения — и я едва сдерживаю внутреннюю дрожь. Будто чужие пальцы трогают мое тело, но все должны видеть, что я с ним «по-настоящему».

— Спасибо, Георгий, — отвечаю с вымученной улыбкой, стараясь не выдавать, насколько мне неуютно.

Внутри дома все залито мягким светом от многоуровневых хрустальных люстр. Ловлю отражения золотистых бликов на стенах, на бокалах с шампанским. В воздухе витает негромкая музыка и парфюмерные шлейфы десятков гостей, облаченных в лучшие вечерние наряды. Слышен изысканный смех,