а тихая мольба, в которой столько безысходности, что у меня сердце болью скручивается. Я невольно сильнее сжимаю ее в объятьях, понимая, что еще чуть-чуть — и я не смогу разжать рук. Мне хочется закрыть глаза и остаться так навечно. Но приходится отпускать.

— Лер… — мой голос звучит сипло, чуждо.

Я отступаю, убираю руки, будто срывая с себя кусок живой плоти. Она оборачивается, и в этом взгляде — печаль, боль и в то же время крохотная благодарность, что я хоть раз услышал ее. Горькое осознание: мы не знаем, как преодолеть выстроенную нами пропасть.

Наверно, это и есть наше перемирие — зыбкое, пропитанное страхами и травмами, которые не уходят за одну ночь. Я готов отдать все, лишь бы не потерять ее окончательно, пусть и не знаю, как идти дальше.

Молча мы смотрим друг на друга несколько секунд, а потом она отводит взгляд. Я понимаю: нам обоим нужен воздух, нужна передышка. И пусть я не уверен, сумею ли найти путь назад к ее сердцу, я знаю одно — не позволю ей исчезнуть.

Пусть эта война еще не окончена. Но, по крайней мере, сейчас я буду рядом. И приму любую ее боль — лишь бы она не смотрела на меня, как на палача.

21 глава

Лера

С самого утра хмуро и промозгло. Серое небо будто нависает тяжелой плитой, и от него хочется не смотреть в окно, а забраться с головой под плед. Я провела почти всю ночь, ворочаясь и глотая беспокойство, пытаясь не думать о том, что буквально накануне едва не поддалась ему снова. Какая же я глупая, наивная. Влюбленная дурочка, согласная делать все, что он скажет, не только из-за нашего соглашения…

Он ведь лишь хочет щелкнуть пальцами и вспомнить, как это — иметь рядом безотказную женщину, бьющуюся за каждое его прикосновение. А я… сама сдалась на мгновение, как в ту прошлую жизнь. Теперь злюсь на себя, корю за слабость. И не могу оправдаться даже перед собой.

Почти не спав, окончательно просыпаюсь от громкого гула за окном: садовник уже завел газонокосилку, и равномерный звук доносится во двор, отзываясь гулом в моей голове. Я беру на руки сына и мы спускаемся вниз — в надежде на небольшую передышку. Но Димка еще дремлет, сонно щурится и тычет мягкими пальчиками себе в носик, от чего у меня внутри распускается теплый ком любви. Если бы не он, я б давно сорвалась.

Пока меняю ему памперс и одеваю в домашнюю одежду, чуть прикусываю губы, гонимая обидными мыслями: зачем он так со мной, почему снова манит, хотя мы обеими ногами стоим в пропасти? Сама не замечаю, как начинаю водить пальцами по крохотной пяточке сына, чтобы успокоиться. Малыш тянет ко мне ручки, и я ощущаю, что люблю именно его сильнее всего на свете.

И тут, стоя на лестнице, прямо перед нами неожиданно появляется он. В руке у него сигарета, вид уставший и злой. Лишь секунду смотрит, чуть качнув головой, а потом бурчит:

— Доброе утро.

— Доброе, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри все напрягается, словно сердцу тесно в груди. Но он лишь наклоняется и целует Диму в макушку. Не меня, нет. И это смешанное чувство — то ли обида, то ли облегчение, — накрывает с головой.

Стоит ему отойти, как слышу с кухни знакомый скрип стеклянной двери: он выходит покурить на террасу, и в дом вместе с утренним холодом врывается горьковатый запах табака и аромат его крепкого кофе. Помню, как когда-то мы ранним утром пили кофе вместе, каждый глоток отдавался в теле сладким теплом, а теперь эта горечь словно подчеркивает его непоследовательность и резкость.

Сердце сжимается от тревожного предчувствия: мне кажется, я схожу с ума от его метаний и собственных смешанных чувств. То он словно рвется ко мне, то отталкивает и уходит с ледяным видом, а я разрываюсь между страхом, злостью и непризнанным желанием.

Дима начинает капризничать, тянет пухлые пальчики к бутылочке, и его требовательный крик быстро возвращает меня в реальность. От его настойчивых «ауканий» внутри проясняется, и я спешу прижать сына к груди, чувствуя родное тепло:

— Солнышко мое, прости… сейчас все будет, — шепчу и оставляю короткий, влажный поцелуй на пальчиках.

Вскоре на сковородке начинает шипеть сливочное масло, я поджариваю хлеб — резкий запах подрумянившейся корочки смешивается с детской смесью, а где-то в коридоре уже слышна негромкая возня уборщиц. Устраиваюсь на стуле, сажаю Диму на колени и кормлю его из бутылочки. Он довольно сопит, смешно хмурится, брызгается каплями молочной смеси. Прижимаю его к себе покрепче, прячу лицо рядом с его крохотной макушкой, стараясь впитать это спокойное счастье. И твердо повторяю себе: ради него я выдержу все, что бы ни устроил Шахов.

Когда завтрак практически готов, слышу за спиной тяжелые шаги. Даже не надо смотреть, чтобы понять — вернулся он. Но не один: рядом, с легкой насмешкой и ленцой в голосе, говорит Михаил. При звуках его голоса у меня внутри все сжимается. Сын, словно почуяв напряжение, приподнимает мордашку от моего плеча и хмурится.

— Значит, жена к тебе все же вернулась? — с ленивой иронией произносит Михаил, и я слышу в его словах прежнюю дерзость. — Удивительно… я-то думал, она тебе не простит всей этой истории.

— Михаил… — негромко отзывается Сергей, и по тону слышно, что он недоволен его появлением. Возможно, и сам не рад впустить его в наш дом, но приходится.

Мне не разобрать следующие фразы, только улавливаю, как Михаил что-то бросает насчет «рановато сдалась», «еще б помурыжить», и внутри у меня вскипает раздражение. Этот человек слишком хорошо умеет «бить» словами, а еще и знает про наше прошлое.

Стараюсь как можно тише встать со стула, прижимаю Диму к груди. Он уже наелся и полусонно тыкается мне в шею, но я чувствую, как от любого громкого звука он вздрагивает. Осторожно пробираюсь в гостиную — и при виде Михаила сердце бьется чаще. Высокий, статный, с манерой хищника, уверенный взгляд, скользящий по мне, как будто прикидывает:

«Ну что, ты еще под Шаховым, или уже пора твою судьбу решать по-другому?»

— Лерочка, — приветствует он, почти любезно наклоняя голову, будто видит перед собой королеву. А в глазах затаенная усмешка. — Ты сильно изменилась за последнее время… И материнство тебе к лицу.

Я машинально прижимаю сына ближе, выдавливаю:

— Доброе утро. Не ожидала, что вы заедете…

Михаил тут же косится на Сергея,