о побеге неотступны и становятся только отчаяннее. Я уже знаю, что Сергей с Михаилом решали мою судьбу за моей спиной, и мне остается лишь одно: быть еще осторожнее и все-таки ускользнуть, пока не поздно.

Но как?

Сергей с каждым днем лишь усиливает охрану, проверяет все передвижения, а Михаил… он сам человек, привыкший гнуть свою линию. Если прибегну к его помощи, может выйти так, что я останусь в долгу у еще одного опасного мужчины. И чем это обернется — неизвестно.

Прижимаю к себе Димку, он во сне чуть поворачивает мордашку, трется носом о мою ладонь. Малыш дышит ровно, спокойно — совсем не так, как я.

— Солнышко мое, — шепчу, склоняясь к его светлой макушке. — Я никому тебя не отдам. Мы обязательно сбежим. Скоро.

Дима всхлипывает, просыпается на полпути, хватаясь за мои волосы пухлыми пальчиками. Его невинная доверчивость заставляет слегка улыбнуться: он — единственный, ради кого я все еще держусь.

Я обязана вырваться отсюда вместе с ним, иначе мы так и останемся жить в постоянном страхе. А разве это жизнь?

Делаю резкий вдох и, покрепче прижимая сынишку к груди, поднимаюсь со скамьи. Снова ощущаю ледяной укол ветра, и мое сердце тоскливо екает: не знаю, сколько еще выдержу этой двойной игры и смогу ли противостоять всем сразу.

Но терять я уже не имею права.

Направляюсь к дому, вслушиваясь в глухой стук крови в висках. Мысли о побеге волной захлестывают сознание, подстегивая меня играть осторожнее и коварнее. Я не буду показывать Максу, что надломлена. Не дам Михаилу повода подумать, что легко добьется от меня согласия. И уж тем более не откроюсь Сергею.

Главное — не сдаваться и не выдавать свою боль. Не показывать, как сильно я из всех ненавижу.

Пока не найду возможность для решающего шага.

Пока не высвобожу себя и Диму из этой клетки…

24 глава

С самого утра я чувствую как внутри буквально напряжено. Все вокруг раздражает до мелочей: охранники, которые теперь буквально не отходят от входной двери. Дополнительные камеры в коридорах…

«Ради нашей безопасности», конечно.

Смешно и горько: когда-то я мечтала о доме, в котором всем правит любовь, а не страх. Но теперь понимаю: ни любви, ни свободы мне никто не даст.

Уже собиралась спуститься на кухню с Димой, как по пути заметила: у лестницы стоит новый охранник в черном костюме, рядом инженер что-то проверяет в стене, устанавливая дополнительные камеры. Внутри у меня все сжимается, и становится тошно. Приходится делать вид, что я не обращаю на них никакого внимания: подхватываю сына и прохожу мимо, низко опустив взгляд. Но потом — краем уха — слышу, как инженер бормочет:

— Сергей Николаевич сказал усилить контроль: слишком много случайных гостей, да и жена у него нервная…

Сердце стучит так сильно, что кажется, его услышат даже на улице. Сжимаю губы до боли. Нервная? Жена?! Да я, возможно, со дня на день взорвусь, если нас продолжат запирать, словно пленников.

Поначалу я думала, что могу терпеть это ради сына. Но все чаще ловлю себя на мысли: а не заберет ли Сергей Диму, едва учуяв мое упорство, и не уедет ли тайно с ребенком куда-то подальше? Все чаще и чаще меня не покидает паранойя и страх снова остаться одной. Меня доводит до бешенства один тот факт, что Сережа может просто оставить меня одну и ему за это ничего не будет. И вот сегодня мое дурное предчувствие подтвердилось: когда я прошла к гостевой комнате и приоткрыла дверь, то увидела там Сергея вместе с каким-то незнакомцем в дорогом костюме. Они стояли над столом с разбросанными бумагами. Я не успела различить детали, но услышала ровно одно слово: «командировка». Сергей еще тихо бросил:

— Возьмем ребенка с собой…

Они меня не заметили, потому что я тут же отпрянула и убежала. Вот оно. Значит, хочешь выкрасть моего сына? Может, завтра, может, через неделю, но точно не собираешься советоваться со мной. И так же, как в тот страшный день в роддоме, просто поставишь перед фактом.

Я стояла, прижав к себе дремлющего Диму, и понимала, что отступать уже некуда. Если останусь бездействовать — он отберет у меня ребенка, ссылаясь на мою «неуравновешенность» или «диагноз». От горькой мысли, что Сергей до сих пор имеет эти липовые справки, у меня подкосились ноги. Еще полгода назад он заставил меня жить в аду, пока сам держал сына у себя… А сейчас…

Нет. Не позволю этому повториться.

Внутри поднялось решительное спокойствие, какой-то странный холод. «Пора действовать», — прошептала я, укачивая Диму. Он глянул на меня своими крохотными глазами, словно тоже улавливая мою решимость.

В обед, когда дневной свет лениво сочился сквозь плотные льняные шторы и превращал кухню в полосатую клетку света и тени, в доме появилась Ольга Петровна — приходящая уборщица, что помогала здесь еще задолго до нашей с Сергеем свадьбы. Шорох ее резиновых подошв на паркетной доске, приглушенный запах стиранных тряпок и едва ощутимый аромат ландышевого одеколона всегда вызывали у меня странное чувство безопасности, словно возвращали в прошлое, где все было проще. Сегодня она чаще обычного бросала на меня сочувственные взгляды из-под аккуратного платка, под которым серебрились пряди волос.

Заметив меня у кухонной стойки, я держалась за кружку с остывшим чаем, будто за спасательный круг. Ольга Петровна опустила ведро, вытерла руки о фартук с выцветшими ромашками и негромко спросила, склоняясь чуть ближе:

— Лерочка, ты снова плакала?

Я молча покачала головой, ком в горле распух так, что слова застряли. Ее теплая, чуть шершавшая ладонь легла мне на плечо — от прикосновения в груди защемило так остро, что слезы обожгли глаза, но я заставила себя выдохнуть и удержаться.

— Вы давно тут? — прошептала я осипшим голосом, едва слышно звякнув ложкой о фарфор. — Не заметила, как вы приехали… Вы работали здесь все эти полгода?

Сейчас, пока в коридоре не слышно тяжелых шагов охраны, я могу говорить с ней дольше, чем обычно.

— Да, дорогая, — тихо отозвалась она, наклоняясь над столом и круговыми движениями натирая столешницу до зеркального блеска. На некоторых ее пальцах поблескивали простые серебряные кольца — след долгих лет брака и привычки к честному труду.

— Вы же знаете, что я… — начала я, с трудом подбирая слова, чувствуя, как в горле стучит пульс.

Ольга Петровна тяжело вздохнула; грудь под клетчатой кофточкой поднялась, опала, и в этом вздохе послышалась усталость человека, насмотревшегося на