я протягиваю руки, чтобы помочь, но Лера отшатывается, прижимая малыша к себе.

— Температура, — выдыхает она. В ее голосе страх, перемешанный с закрытой враждебностью. — Я не знаю, что случилось… Он такой горячий.

Мгновенно решаю вызывать врача. Прошу одного из охранников дать мне телефон, но Лера упрямо сжимает губы:

— Я сама, — произносит она. — Я не хочу тут толпы… Если это просто зубы, то ничего и не нужно будет…

Я вглядываюсь в ее лицо: напряжение, тревога за ребенка и вместе с тем скрытая решимость, от которой внутри меня поднимается злая ревность. Она будто не дает мне участвовать в жизни сына. Будто я чужой. Злюсь на нее, на себя, на всю ситуацию. Но Дима кричит, и я решаю, что выяснять отношения сейчас — верх идиотизма.

Мы все же вызываем педиатра. Через полчаса он приезжает и осматривает ребенка в моем рабочем кабинете, чтобы никто не мешал. Я замечаю, как Лера все это время не отходит от малыша, будто боится, что я его отниму. Мне хочется сказать, что я такой же родитель, как и она, но вовремя закрываю рот. Она сейчас слушать меня не будет. Но мое горло словно зажато изнутри.

— Обычная простуда. Горло не красное, температура не высокая. Все будет хорошо, — говорит педиатр Лере. — Просто несколько дней поберегитесь от сквозняков. Я выпишу вам несколько лекарств, но принимайте только если будет беспокоить кашель или температура не собьется.

Вроде бы опасность миновала, но я вижу, как Лера быстро благодарит врача и снова смотрит на меня неприязненно. Словно все это моя вина. Стоит доктору уйти, как она тут же уносит сына к себе, не давая мне даже подержать его на руках.

Весь день я хожу мрачнее тучи. Мне не показалось. Она отдалилась.

Она собирается сделать что-то, и я не успеваю это контролировать. Как тогда, когда она пыталась сбежать из больницы. Как сейчас, когда прячет от меня ребенка. В какой-то момент приказываю установить еще одну камеру в холле второго этажа, чтобы знать, кто там ходит. Чувствую себя подлецом, но иначе не могу. Я не прощу себе, если Лера исчезнет, и на этот раз заберет моего сына.

К вечеру приезжает Миша. И пока пьет кофе на террасе, в глазах у него играет насмешка:

— Опять ты взвинчен. Что на сей раз?

— Ничего особенного, — бросаю я коротко. — Занимаюсь самоедством, — выпускаю из губ дым. — Лера целый день прячется в комнате, Дима простыл.

Миша ухмыляется, закуривает, закидывая ногу на ногу:

— Может, все же оставишь ее в покое? Она ведь не вещь. Пройдет время — и сама решит, как ей лучше. Отпусти ее.

— Тебе-то что за дело? — глухо огрызаюсь.

— Может, и ничего, — Миша пожимает плечами и внимательно разглядывает меня. — Но ты страдаешь, она страдает… зрелище так себе.

Я уже знаю, что он склонен защищать Леру, и это еще больше злит. Я снова вижу перед глазами ее лицо сегодня: настороженное, упрямое, перекошенное страхом за ребенка и — как мне кажется — скрытой ненавистью ко мне. Хочу что-то возразить Мише, но не нахожу слов. Он молча смеется безрадостно, понимая, что я проглатываю обиду.

Он немного отвлекает меня работой, но едва уезжает, я снова думаю о ней. Вот уж правда, я буквально одержим ею. Безумно зависим.

Когда темнеет, я, как обычно, просматриваю записи с камер за день. И вдруг замечаю, что в одном из углов кадра Лера стоит с Ольгой Петровной — уборщицей. Они шепотом о чем-то говорят, и Лера передает ей маленький листок или конверт. Сердце у меня сжимается, я перематываю фрагмент несколько раз: не вижу деталей, но факт в том, что Лера явно прячет что-то, а Ольга Петровна это забирает.

Кровь вскипает. Я закрываю ноутбук, чувствую, как лицо бросает в жар. Значит, все-таки тайно что-то передает, возможно, деньги, может, какие-то документы. И она знает, что я могу это увидеть, но пошла на риск. Мелькает мысль пойти к ней и спросить, и тут же, словно кто-то хватает меня за горло. Если сейчас пойду и припру к стене, окончательно ее уничтожу.

Почти полчаса я хожу по террасе, не зная, как поступить. Гнев сжигает меня изнутри: хочу выбросить всю эту охрану к черту из дома, чтобы уйти к ней, прижать ее к сердцу, взять на руки сына и держать их обоих — лишь бы не потерять. Но ее страх не исчезнет. И, судя по всему, она ищет помощи на стороне.

Против меня…

Дима к ночи вроде бы успокаивается, перестает хныкать. Лера не выходит из своей комнаты, избегает меня. Я не знаю, что сказать ей, какие слова подобрать, чтобы перестать быть монстром в ее глазах. Да, я контролирую все в этом доме, да, я не стесняюсь прибегать к средствам давления. Но иначе… я боюсь ее потерять навсегда. Оказывается, я в этой жизни многого боюсь. И понимаю, что этим бешеным контролем только приближаю катастрофу.

Ночь наступает, но сна снова нет. Сижу, гляжу в темноту. Что, если она действительно уйдет? Если у нее получится? Если на этот раз мне придется ее искать по всему миру… И если не найду?

В животе тянется пустота, такое впечатление, что еще немного — и я сойду с ума.

Завтра попробую поговорить с ней. Мягче. Без приказов и камер. Может, если она увидит, что я не хочу ей зла, она перестанет скрываться? Или я просто обманываю сам себя… Говорят, любовь может выжигать душу добела. Вглядываюсь в тусклые огни за окном и признаю: моя душа давно горит в этом огне, и я не уверен, что его можно погасить.

И во всем этом виноват только я.

Только.

Я.

26 глава

Лера

Я просыпаюсь ночью, так что кругом темень, еще далеко за полночь. В доме стоит непривычная тишина: ни шагов охраны, ни тихого гула из соседних комнат, ни пения птиц. Словно все затаились и ждут. Ночной светильник в коридоре горит тускло, отбрасывая на стены длинные тени, которые пугающе шевелятся, когда я прохожу мимо. Но…

Это моя единственная возможность.

Сжимаю зубы, стараясь унять дрожь в руках. Мне страшно до одури, но я не могу ждать дольше. Сергей уехал поздно вечером по каким-то срочным делам. Если бы не Макс, который прислал ему сообщение и создал проблемы на ровном месте, ничего бы не получилось. Так что в ближайшие пару часов в доме минимум охраны. Всего два человека