который стоит подле стены, с губами сжатыми в узкую линию, потом возвращает взгляд на меня:

— У нас общие дела, — лениво растягивает слова. — Ну, а я еще и хотел взглянуть на твоего малыша. Красавец… — произносит он чуть тише, и мне не нравится, как эти слова звучат — то ли это восхищение, то ли скрытая насмешка.

Сердце холодеет при мысли, что Михаил может стать для меня «спасателем» или, напротив, «палачом». Я до сих пор помню, как он смотрел на меня тем ноябрьским вечером, обещая любовь и одновременно угрожая моему браку. Мне казалось, что он играет чужими судьбами, лишь бы добиться своего. А сейчас я не могу понять: поможет ли он мне, если я обращусь к нему? Или возьмет то, что когда-то хотел, — меня, — в обмен на свободу?

Сергей тем временем насупился, скрестив руки на груди, глядит то на меня, то на Михаила. Между ними будто натянута струна ревности или старых обид, и мне не хочется оказаться в эпицентре. Собираю остатки смелости, чтобы не выдать дрожь в голосе:

— Завтрак на столе, — негромко напоминаю, стараясь уйти от их безмолвной дуэли. Пока Сергей не раскрыл рта, разворачиваюсь и поднимаюсь наверх, чувствуя спиной два горячих взгляда. Один — моего бывшего мужа, другого — человека, который однажды признавался мне в любви. Оба опасны, оба сильны. А я устала быть разменной монетой в этих играх.

Прижимаю Диму к себе и оборачиваюсь в дверях: Михаил смотрит исподлобья и чуть приподнимает уголки губ в ухмылке, точно гадая, сколько еще я протяну в «золотой клетке». А взгляд Сергея практически нечитаем — разве что во внешней холодности чудится бешенство, будто он уже готов разорвать этого наглого гостя. Или… сам сгорает от ревности?

Ведь он ревнует. И хочет меня. Но если любит — почему вел себя, как последний подлец? Понимаю: мне отчаянно нужна опора, но обоим мужчинам не верю. Их сила, власть и умение добиваться своего только пугали меня раньше, а теперь стали прямой угрозой.

Обнимаю сына крепче, поглаживая его по нежной щеке. Больше всего на свете хочу вырваться из этого треугольника раз и навсегда. И чем скорее я это сделаю, тем лучше. И для меня, и для моего мальчика.

Значит, придется искать другой путь к свободе.

22 глава

Я застегиваю крохотную молнию на курточке сына и, по старой привычке, ласково целую его в прохладный носик. Димка тут же озорно улыбается, дергает руками и прикусывает губку, будто пытается повторить за мной этот тихий «чмок».

От такой милой картины у меня в груди поднимается горячая волна нежности, а следом накатом идет боль и обида: сколько дней и ночей я не была рядом с этим крохотным чудом, и как безжалостно отняли у меня радость заботиться о сыне. Каждая минута, которую мы теперь проводим вместе, словно дар свыше. Но я до сих пор не могу простить ту долгую разлуку, во время которой пропустила десятки его улыбок, первых смешных звуков, прикосновений к новым игрушкам…

— Ну что, Димка, прогуляемся? — тихо говорю, прижимая его к себе так крепко, будто хочу спрятать от всего на свете. — Мама хоть немного проветрится, а то в этом огромном доме уже не продохнуть…

Сын, словно понимая мои слова, жмется к моей шее, и его горячее дыхание щекочет кожу. Мне важно выбраться хоть на короткий срок: вспомнить вкус свежего воздуха и обмануть саму себя, будто мы свободны. Но сначала надо вернуть в нашу жизнь чуть больше уюта: забрать его одеяльце, забытое внизу. В этом доме даже самая простая мелочь легко теряется в бесконечных комнатах и коридорах.

Я стараюсь ступать на цыпочках, когда направляюсь к лестнице, чтобы не потревожить сына. Он уже клюет носом, иногда фыркает и морщит лобик. Может, на прогулке и вовсе задремлет — это и неплохо, пока я попытаюсь привести мысли в порядок. А они мечутся, как перепуганные птицы: от горечи к Сергею за его предательство и обман — к пугающей вспышке чувств, что до сих пор тлеют во мне.

Но, сделав всего несколько шагов, я замираю в оцепенении. Из-за поворота до меня доносятся знакомые голоса: один — хрипловатый, узнаваемо низкий, говорящий чуть вполголоса. Сергей. И рядом — Михаил, звучит громче, резче. Он, оказывается, до сих пор здесь. Меня пробирает холодок: уж не вспоминают ли они обо мне?

— Да не переживай ты, — слышу нервную нотку в голосе Сергея, которую он тщится замаскировать под спокойствие. — Говорю же, у нас все нормально. Ну, подумаешь, она пыталась сбежать… Не нужно жестко ее контролировать. Я сам разберусь.

Сердце ухает о ребра. Они обсуждают — меня. Про мою неудавшуюся попытку ускользнуть отсюда. По спине пробегает стыд и злость: выходит, Сергей запросто говорит об этом «другу», будто я не человек, а бестолковая вещь. Щеки начинают гореть, а меня охватывает предчувствие чего-то ужасного: что еще они за моей спиной решили?

— Не врешь? — язвительно переспрашивает Михаил. — Сереж, ты слишком спокойно талдычишь про «все хорошо». Я-то вижу, что у вас давно уже не пахнет миром. Если бы все правда шло гладко, Лера бы не смотрела на тебя, как на врага.

Господи, они прекрасно понимают, что творится между нами. Меня переполняет отвращение к их самоуверенным разговорам, будто моя судьба — объект спора. Но сын продолжает мирно дремать на плече, и его теплое присутствие не дает мне сорваться с места.

Сергей буркает что-то недовольное:

— Сказал же — все лучше, чем ты думаешь. Она просто хочет быть с сыном, свыкается, что теперь мы живем вместе. Это временные трудности. Не запугивай меня своими «что, если». Я все предусмотрел еще полгода назад. И про ее «психушку» тоже… мы вместе думали, как ее оттуда…

Он обрывается, голос опускается до шепота:

— Лучше не болтай лишнего.

У меня внутри будто все взрывается. Значит, он знал о моих «липовых» документах, знал о затертых коридорах того чертового заведения, где я мучилась, а он ни разу не помог мне выбраться. Напротив, участвовал в этой постановке! Столько боли, обид и слез скопилось за месяцы — и все они сейчас снова поднимаются и хлестают по сердцу. Слезы наворачиваются на глаза, но я лишь крепче прижимаю к себе Димку, будто вцепившись в него как в спасательный круг.

— Да чего уж скрывать, — цедит Михаил, и, похоже, он в бешенстве, — я же тебе тогда говорил: не мучай ее, лучше вывези за границу,