Подруг у меня не осталось: все разбежались за два года, пока я жила в браке с Сергеем. Разошлись, потерялись… Никто теперь не приедет и не спросит, как у меня дела, не предложит выбраться всей семьей на шашлыки. Я привыкла к одиночеству, ведь он всегда оставался сам по себе, не приглашал в наш дом друзей, не любил шумные компании. А я, как безумная влюбленная, принимала это за особую, тихую гармонию. Думала, что как только в нашей семье появится ребенок, мы будем по выходным встречаться с близкими, устраивать уютные посиделки, смотреть кино по вечерам, растить малыша в атмосфере любви и взаимопонимания. И по утрам — наш любимый кофе, неторопливые разговоры, тихие радости…

Все условия для этого у нас были. Абсолютно все.

Но сейчас я словно просыпаюсь ото сна и вижу, что имею на самом деле: я числюсь нянькой у собственного ребенка, а по совместительству кухаркой. Я не могу уехать отсюда вместе с сыном, потому что у Сергея в руках вся власть. Даже немножко надо мной. Будь моя воля, я бы уже давно увезла Диму подальше, где нас никто не найдет. Но даже в свидетельство о рождении сына он долго не хотел меня вносить, будто я — никто. И теперь не дает мне отойти и на шаг.

Где мы свернули не туда? Как случилось, что все превратилось в эту бездну обид и боли?

— Моя… — слышу за спиной шепот, чуть хрипловатый. Сильные руки решительно сжимают меня через тонкий плед, прижимают к мужскому телу, от которого исходит жар.

Не повернуться ли, не прижаться ли к его плечу, не глотнуть ли вместе с ним теплого чая, как когда-то раньше? Так хотелось бы ощутить прежнее чувство защищенности, поплакаться, пожаловаться, поругать его, а потом… простить? Как раньше, когда мы были близки и все решалось внутри нашей маленькой крепости двоих. Но я стряхиваю эту слабость, загоняю предательские мысли поглубже.

— Отпусти меня, — шепчу негромко, но твердо. Я не хочу закатывать здесь истерику на потеху охране, которая и так косо на меня поглядывает. — Просто не прикасайся ко мне.

— Ты же помнишь их? — спрашивает он тихо, кивая в сторону напряженных фигур. Словно читает мои мысли. — Это все те же люди, они давно с нами.

— Не помню, — честно отвечаю. И ведь правда: слишком много воспоминаний я старалась выжечь из памяти, вместе с болью, которую они несут.

— Отпусти, — повторяю, пытаясь сохранить спокойствие. — Мне это неприятно.

— Не сбегай, — слышу его горячий шепот у самого уха. — Пожалуйста… Я привык к сыну, я люблю его. И люблю тебя. Просто потерпи… Когда все уляжется, когда будет безопасно, я куплю тебе дом, квартиру — что захочешь, и ты сможешь жить с Димой без моего вмешательства. Лишь бы сейчас не уходила…

Сердце на миг колотится яростнее, потому что он и правда словно слышит мои мысли о побеге. Сглатываю ком в горле и отвечаю ровным голосом:

— Я не хочу ничего решать вместе с тобой. Отпусти меня. И не прикасайся.

— Ты меня презираешь? — он замирает, будто пытаясь понять, насколько глубока моя неприязнь. — До такой степени?

— До такой. Мне нужен только сын. Больше никто и ничто. — Говорю это с отчаянием, которое пронизывает меня насквозь. Но это правда: я готова ради Димы на все, а Сергей для меня — пустое место.

Он ослабляет хватку, и я отстраняюсь, глядя прямо в его глаза, холодно и непримиримо:

— И в том, что все развалилось, виноват ты.

В его взгляде проскальзывает боль, но я не даю себе размякнуть. Он тихо умоляет:

— Я не справлюсь без тебя. Прошу, дай мне шанс…

— А эти полгода, когда ты растоптал мою жизнь? — мои слова звучат почти шипящим упреком. — Заставлял меня страдать? Унижал и держал в неведении, отнял у меня ребенка? Никаких больше шансов. Никогда.

Сверху доносится плач сынишки. Мгновенно сердце сжимается от тревоги за него — вот единственная нить, которая меня движет. Я всовываю мужу в руку кружку, с которой вышла на террасу, и бросаю на прощание ледяную угрозу:

— Еще раз приблизишься ко мне без спроса, и я убью тебя. Может, женщина в состоянии аффекта сотворить что угодно. А уж если она выговорится на суде, пожалуй, ее и поймут.

В его глазах появляется растерянность, но я уже иду к двери, чувствуя, как больной клубок в груди клокочет. Вверх тянутся ручки моего малыша — вот все, что мне по-настоящему дорого.

— Собирайся, — бросаю через плечо. — У нас сегодня прием у врача.

Пусть видит, что я не шучу. Пусть знает, что у меня остался только мой сын — и ради него я пойду до конца, даже если придется стать для Шахова настоящим кошмаром.

13 глава

В салоне стоит давящая тишина. Сергей не проронил ни слова с того момента, как я взяла на руки Диму и вышла из дома, — и, честно говоря, это даже к лучшему. Мне хотя бы есть время перевести дыхание, упорядочить мелькающие мысли и успокоить колотящееся сердце.

Дима спит, уткнувшись личиком в мягкий плед автокресла. Он так сладко посапывает, и я невольно улыбаюсь, гладя его по крошечному животику. Мой мальчик очень спокойный и, кажется, послушный — хотя, возможно, он просто чутко чувствует меня: чуть что, сразу ищет мой палец, чтобы вцепиться в него и не отпускать чуть ли не всю ночь. Я ощущаю его тепло и мягкое дыхание, и это единственное, что сейчас помогает не сорваться в панику.

Взгляд невольно соскальзывает на Сергея: он сидит рядом, голова чуть повернута к окну. Темный костюм, расслабленно расстегнутая рубашка — с виду он выглядит вальяжно и расслабленно, но при этом весь словно натянут, как струна, готовая лопнуть. Думаю, и у меня сейчас тот же вид: одернутое платье, руки, скрещенные на коленях, а внутри — напряжение, от которого хочется скрежетать зубами. Ведь мне во что бы то ни стало нужно его отвлечь. Нужно, чтобы он оставил меня в больнице хоть на пару минут… Но как, если он «отец» нашего ребенка и точно не оставит нас наедине?

Дорога в больницу кажется бесконечной. За окнами мелькают ухоженные заборы и одинаковые фасады коттеджей, и все это сливается в одну монотонную картинку. Город где-то вдали сверкает стеклянными башнями делового центра, утреннее солнце сверкает на их зеркальных стенах. Я стискиваю пальцы на тонком одеяле, стараясь не позволить панике