Я и сама не ждала, что смогу выдать такую отповедь.

— Что, удивлен? Да. Я хочу забрать ребенка.

— Я не мешаю тебе здесь жить, — его голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Готов дать охрану, обеспечу всем необходимым. Но за границей ничего подобного гарантировать не смогу.

— Слушай… — я до боли сжимаю пальцы на тонком пояске халата, и от еле сдерживаемой ярости у меня горят щеки. Кажется, он все еще невменяем, слишком часто косится на мою грудь, едва прикрытую тканью. — Хочешь честности? Пройди-ка моим путем: пусть и тебя гоняют по психушке, пусть ты месяцами доказываешь свою адекватность социальным службам. Ночью пусть тебя терзают истерики и воспоминания, и не раз в день появляется желание перерезать себе вены от усталости. Тогда и поговорим о том, что кто-то тебе «не мешает жить».

— Лер… — он осторожно дотрагивается до моего плеча, в голосе сочувствие или, может, вина. — Я не думал, что это все зайдет так далеко. Прости…

— Нет, — я резко трясу головой, словно пытаюсь сбросить его прикосновение. Чуть выпрямляюсь и делаю шаг назад, уже собираясь уйти наверх, но он не дает мне и шага сделать: хватает за талию, прижимая к себе.

— Я не хотел, чтобы ты… — он сбивается на полуслове. — Моя первая жена, Оля, не интересовалась нашим сыном, Максом, — у нее были только няни. А потом…

— А Яна? — вырывается у меня, будто я давно хотела спросить об этом. — Ты же любил Яну, даже когда рядом был ее ребенок… Она тоже бросала своих детей на нянь? Или это одна я — «плохая мать»? Сравнил меня с Олей, а не с Яной, да?

Удушающая обида заставляет меня бунтовать. Я выхватываюсь из хватки, дрожа от гнева. Его рот приоткрыт, он ошарашен таким поворотом.

— Нет… — выдавливает он наконец.

— Так зачем ставить меня в один ряд с твоими бывшими? — я вся горю от отчаяния, дыхание сбивчивое, сердце ухает. — А сам ты не обязан доказывать свою адекватность? Забыв, как я носила Диму девять месяцев и плакала в одиночестве?

— Лера… Прости, — повторяет он в смятении. Кажется, впервые за долгое время я вижу в его глазах растерянность, и мне на миг становится почти приятно. Но это слабое удовлетворение тут же сменяется решимостью: лучше уйти, пока не поздно, пока снова не потянуло к нему.

— Нет, Шахов. Я никогда тебя не прощу, — выдыхаю я, чувствуя, как в животе бушует неприятный, липкий ком.

Я убегаю к себе, едва вырвавшись из его оков. Страшно… Страшно подумать, что он может сейчас сделать со мной…

…Нет, Шахов. Я никогда тебя не прощу…

Я хочу отстраниться от него, но тело предательски реагирует на это горячее дыхание у самой шеи. Он обжигает меня так, словно между нами никаких обид нет — только взрывная страсть. Его руки сильнее вцепляются в мои волосы, и я слишком ярко вспоминаю, как может быть сладко от одного его поцелуя: язык скользит по шее, собирая невидимые капли пота, и в голове вспыхивает беспощадное желание.

Сухие губы трескаются, когда я в ответ приоткрываю рот, пуская его внутрь, словно сгорая от той самой старой, дурманящей страсти. Кажется, будто именно так он и целует всегда: чтобы свести меня с ума, показать свою силу и заставить снова почувствовать себя хрупкой, зависимой. Но тут же в груди вспыхивает ледяная ненависть, напоминающая, как жестоко он со мной обошелся.

Нет, я не позволю ему взять верх!

Я внезапно распахиваю глаза и рывком сажусь. Сон рассыпается на осколки: вокруг — полусумрак, утро еще только крадется к окнам. В спальне тихо, слышится лишь редкое сопение Димы рядом, и это лучшее успокоение, какое только может быть.

Что это было?

Мне всерьез грезятся кошмары, пропитанные дикой смесью влечения и ненависти к мужу? К бывшему мужу? Я провожу рукой по вспотевшему лбу: сердце колотится, как ненормальное. Успокаивает лишь размеренное дыхание сына. Наклоняюсь, поправляю ему одеяло, прижимаю крохотную ладошку к своей щеке. Он мой маленький ангел, и ради него я готова терпеть эту войну.

Сон уже не возвращается. Я медленно сползаю с кровати и, закутавшись в халат, иду вниз — выпить чаю и прогнать остатки ночных видений. Стараюсь не грохотать, но внизу жду неожиданную картину. На диване кто-то сидит.

Сергей.

Сердце бешено бьется, будто все еще во сне. Сперва кажется, что он просто разглядывает ночной пейзаж за окном. Точно как вечером я его и оставила — замкнутого, погруженного в какие-то мучительные мысли. Но, стоило подойти ближе, я понимаю: он спит сидя. Виски пролито на диван из опрокинутого стакана, воздух тягуч от запаха алкоголя.

Что ж… Он снова принялся за спиртное. Когда мы были вместе, он редко пил — считал, что это портит здоровье, да и у нас в отношениях хватало иных, более захватывающих «допингов». Я, откровенно говоря, никогда не возражала против его порочных привычек, потому что любила этого «дерзкого и неправильного» Сергея. Но времена изменились.

Теперь мне нужна стабильность и защита — то, чего он в итоге не смог дать ни мне, ни моему сыну. А значит, и не заслуживает меня. Пусть сидит с несчастным стаканом, зализывая свои тайные раны. Я лишь горько усмехаюсь, глядя на разлившийся на диване виски.

Он тоже получит по заслугам. И в этот раз — только справедливость и холодную месть, никакой любви. Все то, что когда-то так легко раздавило меня.

12 глава

Я люблю утро. Оно всегда приносит с собой особенную магию — нежную, трепетную, словно каждый солнечный луч пытается прогнать тьму ночных воспоминаний. В городе, просыпаясь с первыми лучами, я всматривалась в оживающие улицы и окна соседних домов. Теперь же я вышла на террасу и, облокотившись на перила, вдыхаю этот чистый, свежий воздух — будто пью глотками сам воздух. Природа здесь величественна, а утренний свет ласково касается листвы, поблескивает на росинках. Но стоит в моей голове всплыть образу Шахова — и все волшебство меркнет.

Я не знаю, как с ним бороться. Как мне показать этому самовлюбленному человеку, что ни деньги, ни власть не спасут его от неизбежного: рано или поздно я исчезну из его жизни — и не одна. Мне плевать на то, почему он тянет время и зачем держит меня рядом, запирая в роли «няни». Мне все равно, что у него там за оправдания. Единственное, чего я хочу, — чтобы этот человек