— Серебро, — констатировала я, краем глаза отметив, как нахмурился Уве. Понятное дело: вампиры не жалуют этот благородный металл – он их не просто обжигает, он может их убить.

— Это принадлежало старику Ральфу. Я помню, где его комната, — произнес граф. – Гельмут держит покои отца закрытыми. – Максимильян усмехнулся. – Этакий мавзолей памяти. Кстати, рыжий был тот еще… — Его светлость не закончил фразу, но я и так поняла то, что он хотел сказать.

Хороший человек не стал бы диббуком.

Цепь оказалась увесистой. Я немного подержала ее на ладони, почти не удивившись, что металл не нагрелся. Затем посмотрела на графа.

— Подойдет? – уточнил он.

— Вполне, — кивнула, и Максимильян улыбнулся.

— А что прикажете делать с Гельмутом? – спросил Уве спокойно. – Он мчится сюда. Явно что—то заподозрил. И что ему не сиделось в «Серебряных кронах», а?

— Возможно, все даже к лучшему. – Я посмотрела на мужчин. – Встретим господина Гутенберга и проведем ритуал, только вдали от этого дома и вообще от посторонних глаз. – Я намекала на прислугу.

Граф с бароном переглянулись.

— Перехватим господина Гутенберга у тропы, — предложил Уве и фон Эберштейн согласно кивнул.

Мы сели на лошадей – фон Дитрих опять любезно подсадил меня, подставив колено и позволив использовать последнюю, словно ступеньку. Я благодарно улыбнулась, заметив, как нахмурился фон Эберштейн, проследив за действиями друга. Когда мы тронулись прочь от дома, я ехала между мужчинами. Граф явно торопился, и вскоре в просвете между темными стволами деревьев показалась дорога, ведущая к особняку Гутенберга. Я отчаянно надеялась, что Гельмут еще не проехал и мы не опоздали.

Достав цепочку из кармана, я сняла перчатки и приготовилась.

— Как думаешь, мы… — начал было Уве, но Макс вскинул руку и прижал к губам указательный палец, призывая друга хранить молчание. Тогда я прислушалась и спустя почти минуту, услышала топот копыт по хрустящему снегу, укрывавшему дорогу.

Сомнений не было – это Гельмут торопится домой.

— Диббук может быть опасен, — шепнула я графу.

Фон Эберштейн молча кивнул и мягко спешился. Снег под его ногами даже не хрустнул, и все бы прошло хорошо, не всхрапни моя Яра, когда на дороге появился всадник.

Если бы Гельмут не был захвачен диббуком, он бы и не заметил этого всхрапа. Но то, что сидело внутри часов, то, что, возможно, управляло рыжим дядюшкой Штефана, уловило звук.

Я сильнее сжала цепочку, когда Гутенберг резко осадил скакуна, явно взятого на конюшне Максимильяна, и удивительно ловко спрыгнул на дорогу, почти безошибочно уставившись в лесную чащу.

Скрываться далее не было смысла. Фон Эберштейн вышел на дорогу. Уве спешился и последовал за другом, а я еще крепче сжала цепочку в руке, ощутив, что теперь, в присутствии темного духа Ральфа, она начала греться.

Мысленно прикинув, что если ранее Рихтер и не почувствовал моего колдовства, то сейчас точно поймет, где я нахожусь. Только отступить нельзя.

Закусив губу, я слезла с Яры и поспешила за мужчинами, бормоча слова заклинания, которое должно будет разорвать связь диббука с Гельмутом Гутенбергом. Но сперва графу, или Уве, придется отнять у рыжего господина его золотые часы – иначе никак. Только сомневаюсь, что Гутенберг отдаст свое сокровище без боя.

— Вы! – произнес Гельмут, глядя поочередно то на родственника, то на его друга. – Я так и знал! Сначала присвоили то, что по закону должно было стать моим, теперь нападаете вдвоем на одного. – Глаза Гутенберга сверкнули. Он пытался воззвать к благородству Максимильяна. Значит, боится выступить против графа и Уве.

— Насколько я знаю, вы не один, — парировал Макс.

Гельмут неприятно оскалился и раскинул в стороны руки. Его одежда распахнулась. Увидев часы, я сделала сдавленный вдох и продолжила читать заклинание. Как только оно наберет силу и едва часы окажутся в руках у Макса или у фон Дитриха, я разорву связь.

Приглядевшись внимательнее, я заметила, как через Гельмута проступает личина призрака. Того, с которым столкнулась ночью.

— Ну почему нельзя было просто отдать мне марку? – спросило существо. – Я не для того выдал дочь за Рудольфа, чтобы в итоге ничего не получить!

— Вы не имеете права на земли рода фон Эберштейн, — мрачно ответил Макс и атаковал диббука.

— Часы, — бросила я Уве, поспешившему на помощь графу.

Вампир все понял и кивнул.

Диббук оказался на редкость ловким. Он уходил от атак Макса, ускользал из рук Уве. Гельмут, или Ральф (даже не знаю, как правильно обращаться к тому, кто противостоит графу), оказался хорошим противником.

Я проследила, как Макс и Уве окружили Гельмута, взяв в кольцо. Темная сущность тут же оскалилась, зашипела, бросилась на фон Дитриха, которого посчитала более слабым противником, но вампир был готов. Отразив удар диббука, Уве изловчился, схватил руку, увенчанную острыми когтями, и завел рыжему за спину.

— Часы! Быстрее! – скомандовал Уве.

Макс не растерялся. В секунду оказался рядом. Схватил часы и одним сильным движением вырвал их вместе с цепочкой, тут же отпрыгнув назад, когда диббук, крутанувшись под неестественным углом, который нормальному человеку вырвал бы руку из сустава, высвободился из захвата вампира.

— Отдай! – рявкнул Гутенберг. Но я уже была готова. Пока мужчины кружили друг против друга, я не теряла времени даром. Нарисовав в пространстве магическую руну, вспыхнувшую зеленым светом, прижала к символу ладонь, мгновенно ощутив острую боль, когда магия запечатлелась на коже. А в момент, когда Макс отнял у противника часы, подбежала к Гельмуту и прижала ладонь к его груди, прошептав заклинание перехода.

Диббук зашипел. Я отшатнулась, да так неловко, что повалилась в снег. Сугроб смягчил падение. Я тут же поднесла к глазам ладонь и облегченно вздохнула, увидев, что она стала чистой. Это означало то, что символ переместился на господина Гутенберга.

И действительно, Гельмута затрясло, как от сильнейшего озноба. Он упал на колени, обхватил руками голову и застонал, испытывая боль. Несколько секунд ничего не происходило, а затем из тела рыжего появилась темная голова. Следом высунулись руки – длинные, черные, с острыми лезвиями когтей. Потом проступила часть туловища… За ней одна нога… Вторая…

Диббук выбрался на свет, покачнулся и оглянулся на тело своего сына, повалившегося на снег.

— Слабак! – прошипел Ральф. – Я мог получить и тело и все, что причиталось мне