местной народности было много диких магов, необученных в привычном понимании этого слова, но получающих свой дар от отца к сыну, от матери к дочери. Такие с лёгкостью могли считать направленность мыслей императрицы, потому Мария Фёдоровна старательно вызывала в себе чувство скорби воспоминаниями о муже, дабы её настрой соответствовал местным реалиям.

День выдался долгим. Императрица посетила больницу, выстроенную на имперские деньги. Было чисто, светло, пахло лекарствами, но персонал избегал смотреть ей в глаза. Затем была торжественная часть: учреждение стипендии для одаренной молодежи, вручение подарков женщинам-ремесленницам. Мастерицы принимали расшитые золотом платки молча, с каменными лицами, лишь слегка кивая. Их благодарность была похожа на ледяную корку на утренней луже — хрупкую и холодную.

Но самым тяжелым было возложение цветов к монументу, увековечившему трагедию мольфаров. Императрица настояла на том, чтобы пройти к нему пешком. Её охрана, оборотни во главе с чаушом Резваном Эраго, сжималась вокруг неё стальным кольцом, но она чувствовала: здесь, в этом молчании, их сила бесполезна.

Люди расступались перед ней, как вода перед носом ладьи, без криков, приветствий или проклятий. Тишину нарушал только хруст гравия под её сапожками и тяжелый запах влажной земли и хвои. Она ступила на вытоптанную площадку перед грубым каменным знаком и опустила белые хризантемы к подножию.

И тут она почувствовала взгляды со всех сторон. Они таращились из-за плетней, из тёмных проёмов дверей, из-под низко повязанных платков. Чёрные, блестящие глаза изучали её без ненависти и злобы. Так хищники изучали свою добычу испокон веков.

Ей стало не по себе. Мурашки побежали по спине, несмотря на теплую меховую пелерину, но императрица стояла в центре молчаливой деревни с высокоподнятой головой.

«Я племянница императора, жена императора и мать будущего императора. Я вас не боюсь!» — отогнала от себя липкий страх Мария Фёдоровна, сцепив зубы.

— Ваше Императорское Величество, нам пора, — голос Резвана прозвучал резко, вырывая её из схватки с собственным страхом.

Она кивнула, позволяя увести себя. Оборотни бесшумно сменяли друг друга, часть из них тут же уходила в горы, обследовать тропы, сканируя воздух чуткими ноздрями.

А вечером пришло приглашение.

Делегация женщин, тех самых старейшин, что молча принимали подарки днём, стояла на пороге временной резиденции. Они просили императрицу пожаловать на вечерние посиделки — осенние супрядки, где женщины прядут, вышивают и поют.

— Это неправильно, — Резван Эраго был мрачнее тучи. Его звериная суть буквально вибрировала от напряжения. — Они весь день нас демонстративно игнорировали, словно мы пустое место. А теперь это приглашение? Здесь что-то не так. Я чувствую опасность.

Мария Федоровна смотрела на него устало, но твердо.

— Именно поэтому я должна идти, Резван. Сын отправил меня сюда не просто для галочки. Мне нужно наводить мосты и тянуть время, изображая искупление, если хотите. Я не могу отвергнуть их руку, какой бы холодной она ни была. Возможно, это единственный шанс выиграть время.

Переодевшись в простое, темно-синее шерстяное платье, убрав волосы в тугую косу и оставив лишь обручальное кольцо на пальце, она взяла с собой начатое шитьё.

Резван и его волки окружили большую избу в центре села. Но у порога их остановили.

— Дальше мужчинам нельзя. Таков обычай, — безапелляционно заявила дородная женщина, загораживая проход.

Резван оскалился, готовый рвать и метать, но императрица положила ладонь ему на руку.

— Ждите здесь.

Она шагнула в сени. Пахло сухими травами, деревом и теплом. Её провели дальше, в общую горницу. И картина, открывшаяся ей, была обманчиво идиллической. Вдоль стен, на лавках, сидели женщины всех возрастов. Вокруг прялок и пялец мерцали артефакторные светильники, заливая ровным, тёплым светом склонённые головы. На печи уютно попыхивал котелок, распространяя аромат терпкого травяного взвара. Женщины пели. Слова были незнакомы, гортанны и тягучи, как горный мёд.

Императрица села на предложенное место, развернула своё шитьё. Песня лилась, обволакивая. Мария Федоровна не понимала ни слова, но мелодия, полная такой щемящей, невыплаканной тоски, пробрала её до костей. Перед глазами встало лицо мужа — любимого и потерянного так рано. Комок подкатил к горлу, и она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Она плакала не о себе, не о страхе, а о той боли, что чувствовала в каждой ноте этой песни. Женщина, разливающая взвар, поднесла ей резную деревянную чарку.

Императрица взяла её, но помедлила, дождавшись, как опустошат свои чарки другие мастерицы. Теперь все уставились на неё выжидающе. Не сводя с них взгляда, Мария Федоровна поднесла резную посуду к губам и сделала глоток.

Тёплая жидкость обожгла горло горьковатым послевкусием. И почти сразу мир поплыл. Она попыталась встать, опереться на руку, но ноги стали ватными. Тело отказало, безвольно оседая на лавку. Паника ледяной иглой вонзилась в сердце, но разум… разум остался кристально ясным, запертым в клетке собственной плоти. Обманули.

Над ней склонилась одна из старейшин, та, что встречала её у порога. Медленно, глядя императрице прямо в глаза, она сдёрнула с её головы подаренный днём расшитый платок. Тот упал на пол. Вместо него на плечи Марии Федоровны легла тяжёлая чёрная ткань, искусно вышитая алыми, как кровь, цветами.

— Мужчины правят миром, — голос старухи был тих, но в тишине горницы слышал его каждый. — Мужчины правят нами. Нам — рожать, им — убивать. Такова наша женская доля. Ты… ты тоже как мы.

Она провела сухой, морщинистой ладонью по щеке императрицы, стирая слезу.

— От тебя самой ничего не зависит. Ты приехала с миром, и мы могли бы убить тебя здесь и сейчас. Но ты не побоялась разделить с нами свою боль. Твои слёзы были искренними.

Старуха выпрямилась, и в её голосе сочился яд:

— Ты — не феникс, ты — ворона в огненном гнезде. Мы не тронем тебя. Но, как и наши праматери, ты увидишь смерть своих детей.

Она коснулась пальцами чёрной ткани на плече императрицы, а затем — алой вышивки.

— Видишь эти цвета? Красное — это любовь, чёрное — это траур. Траур по безвинно загубленным душам. Мольфары всё помнят. Мольфары не забывают. Мольфары отомстят.

Глава 7

Два дня назад, Кремль

Осенний парк за окнами кабинета уже потерял свою позолоту. Мокрые ветки черными кружевами стелились по бледному небу, и редкие капли дождя разбивались о стекло с тихим звоном. В камине потрескивали дрова, бросая теплые отблески на полированное дерево стен, на старые портреты в тяжелых рамах, на лица двоих, застывших друг напротив друга.

Императрица Мария Федоровна