— Нет. Но она думает головой.

Для этого вечера такая похвала была почти роскошью.

Они двинулись.

Сначала медленно, потому что дети путались, оглядывались, шарахались от каждого звона стекла. Брам шёл впереди с фонарём, проверяя дорогу сапогом, чтобы никто не наступил на острый осколок. За ним Савина вела двоих младших. Нисса держала Тави за руку и всё время шептала ему что-то — не слова утешения даже, а простые бытовые вещи: сейчас пойдём по галерее, там сквозняк, потом будет дверь, потом кухня, там огонь. Риса шла рядом с палкой, будто маленький воин на последней стене крепости.

Лада замыкала цепочку.

Сад не бросился сразу.

Он шёл рядом.

За разбитыми стёклами, за чёрными рамами, между мёртвыми деревьями. Иногда Лада видела краем глаза длинную тень, скользящую параллельно им. Иногда слышала, как что-то мягко касается внешней стороны оранжереи. Один раз по стеклу рядом с её плечом прошла тёмная ладонь с слишком длинными пальцами. Не ударила. Не разбила. Только провела сверху вниз, оставив на мутной поверхности влажный след.

Лада не ускорилась.

Если побежит она, побегут все.

А бегущие дети в оранжерее с битым стеклом и поющим садом — подарок для любой беды.

— Почти дошли, — сказала она ровно. — Видите дверь? Брам уже у двери. Ещё немного.

— Оно смотрит, — прошептала девочка с куклой.

— Пусть смотрит, — ответила Лада. — Смотреть не запрещено. Входить нельзя.

Камень у неё в руках вдруг дрогнул.

Не сильно. Как птица под тканью.

Золотая прожилка вспыхнула ярче, и в этот миг оранжерея изменилась.

На одно короткое мгновение Лада увидела её не такой, какой она была сейчас, а прежней. Купол целый, чистый, залитый зимним солнцем. Стеклянные стены в морозных узорах. В каменных чашах — высокие растения с серебряными листьями. Между дорожками бегут дети в тёплых куртках, смеются, прячутся от высокого темноволосого мужчины, который делает вид, что не замечает их за кадками. У дальней стены стоит женщина в тёмно-зелёном платье, держит ладонь на чёрном камне в чаше фонтана и говорит:

«Пока сердце здесь, сад не возьмёт тех, кто под защитой дома».

Видение исчезло так резко, что Лада едва не споткнулась.

Сердце оранжереи было не просто силой. Оно было защитой.

И кто-то вынес его из своего места.

— Быстрее, — сказала она, уже не скрывая тревоги. — Но не бегом. Все к двери.

За спиной раздался треск.

Одна из стеклянных рам не выдержала и осыпалась внутрь. Осколки ударили по плитам серебристым дождём. Дети вскрикнули, Риса заслонила Тави собой, Брам развернулся, но Лада подняла руку с камнем.

— Не сметь, — сказала она в темноту.

Она не знала, к кому обращается. К саду. К дому. К тому, что тянулось за сердцем. К собственному страху.

Камень вспыхнул.

Не ярко, не ослепительно. От него пошёл тёплый круг света, узкий, но плотный, как граница. Чёрные стебли, уже просунувшиеся в разбитую раму, отдёрнулись. В шёпоте сада проскользнуло раздражение.

— Чужая…

Лада шагнула назад, прикрывая детей собой.

— Хозяйка.

Слово сорвалось само.

И оранжерея услышала.

Старые металлические дуги над головой отозвались глухим стоном. Где-то под плитами прошла вибрация. Сухие стебли не ожили, но замерли. На полу, среди грязи, листьев и осколков, проступила тонкая линия — не золотая, как в доме, а зелёно-серебристая, едва заметная. Она протянулась от камня к стеклянным дверям.

Путь.

— Идём, — выдохнула Лада.

На этот раз никто не спорил.

Они выбрались из оранжереи в галерею, потом прошли через зимний сад, где ветви за досками скребли по стенам уже не зовущим, а злым звуком. Дом встретил их у порога тёплым воздухом. Не настоящим теплом, конечно, не тем, что бывает от натопленных комнат, но после мёртвой оранжереи даже это казалось спасением.

В кухне Хенна уже поставила на стол миски, деревянные кружки, лепёшки, сушёные яблоки и большой кувшин воды. Очаг горел широко, спокойно, и от его света старуха казалась не такой суровой, хотя лицо её оставалось каменным.

Севар стоял у стены.

Лада не сразу поняла, как он добрался от лестницы до кухни. Он был слишком бледен, одной рукой держался за край полки, но стоял прямо. Когда дети вошли, его взгляд прошёл по ним быстро, жёстко, почти болезненно. Он считал. Один, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой.

На Тави его взгляд задержался.

Мальчик спрятался за Ниссу.

Лада увидела, как у Севара дрогнула челюсть.

— Сердце, — сказал он.

Не потребовал. Не приказал. Просто произнёс это слово так, словно оно было старой раной.

Лада положила камень на стол, но ладонь не убрала.

— Объясните.

— Не здесь.

— Здесь дети, которые из-за него чуть не остались в саду. Здесь люди, которые всё знали и молчали. Здесь дом, который решил признать меня хозяйкой, не дав инструкции. Так что хотя бы коротко.

Севар посмотрел на неё.

Сейчас, в свете очага, он казался ещё более измученным. Золотые глаза слишком яркие на бледном лице, тёмные волосы влажными прядями у висков, тень у рта. В нём была сила, но сила не свободная, а запертая, как огонь за камнем.

— Сердце оранжереи держало границу между домом и мёртвым садом, — сказал он. — Пока оно на месте, сад не мог звать детей за стекло.

— Тогда почему оно оказалось у Тави?

Молчание.

Тави прижался к Ниссе сильнее.

Риса выступила вперёд.

— Он нашёл его три ночи назад. В фонтане уже была трещина, а камень лежал на земле. Мы думали, если заберём, сад перестанет петь.

— И перестал? — спросила Лада.

Савина горько усмехнулась.

— Стал тише. До сегодняшнего вечера.

Севар закрыл глаза.

— Фонтан треснул, значит, граница ослабла.

— Почему?

— Потому что дом признал новую хозяйку.

Лада медленно убрала руку с камня.

— То есть я приехала — и стало хуже?

— Вы приехали — и всё, что спало, начало просыпаться. Дом. Сад. Долг. Те, кто следит за Эйрен-Гардом.

Дети молчали. Брам стоял у двери, не снимая руки с ножа. Хенна смотрела в огонь.

Лада вдруг почувствовала, насколько все устали. Не только она. Все. Дом, дети, старики, Севар, даже этот странный камень на столе. Слишком много лет здесь всё держалось на молчании, страхе и привычке не трогать больные места. А теперь она пришла — чужая, невозможная, с другим именем внутри — и случайно сдвинула сразу несколько запертых засовов.

Но если уж сдвинула, закрывать глаза