Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки

Глава 1. Наследство для списанной вдовы

Глава 1. Наследство для списанной вдовы

— Подпишите отказ, госпожа Воронова. Чем быстрее мы закончим, тем меньше стыда останется на этом имени.

Чужой голос ударил по мне раньше, чем я успела понять, где нахожусь.

Перед глазами расплывались высокие окна, матовые от зимнего света, тёмные фигуры за длинным столом, белые листы с печатями и тонкая рука в чёрной перчатке, лежавшая поверх раскрытой папки. Только через несколько мгновений я поняла, что рука была моей. Холодная, узкая, с тяжёлым кольцом на безымянном пальце и чужим шрамом у запястья.

Я моргнула, пытаясь ухватиться за хоть что-то знакомое, но вокруг не было ничего моего. Ни комнаты, ни людей, ни одежды, ни даже собственного дыхания. Корсет сдавливал рёбра, на плечах лежала плотная траурная накидка, а у висков тянуло так, как после долгого плача, хотя я не помнила ни слёз, ни причины.

— Соломея Андреевна, — произнёс мужчина во главе стола, и по тому, как он вытянул моё имя, стало ясно: здесь оно звучало не как обращение, а как обвинение. — Совет проявил к вам больше милости, чем вы заслужили. Не вынуждайте нас повторять очевидное.

Соломея.

Имя легло на слух чужим камнем. Я знала, что меня так не звали, но память, не моя и рваная, отозвалась болью в груди. Соломея Воронова. Вдова. Нежеланная. Ошибка покойного мужа. Женщина, которую терпели при жизни супруга и решили убрать после его смерти.

Передо мной сидели восемь человек. У каждого был свой способ смотреть на меня: с досадой, жалостью, скукой, нетерпением. Один пожилой советник теребил цепь на груди и старательно не поднимал глаз, молодая женщина в меховой накидке улыбалась так ровно, что от этой улыбки хотелось встать и отойти подальше, а мужчина у бокового окна держался отдельно, не вмешиваясь, но именно его присутствие почему-то сильнее всего давило на зал.

Он был высоким, тёмноволосым, в форменном кафтане с серебряной застёжкой у горла. На столе перед ним не лежали бумаги. Он просто наблюдал, сложив руки за спиной, и в его спокойствии не было ни сочувствия, ни злорадства. Только служба, порядок и привычка видеть людей в тот миг, когда с них срывают последние права.

— Я… — голос прозвучал хрипло, и я едва узнала его. — Что именно я должна подписать?

По залу прошёл едва заметный шорох. Слуга у двери опустил глаза. Писарь, сидевший сбоку с чернильницей и кипой листов, торопливо макнул перо, хотя писать было пока нечего. Женщина в мехах приподняла брови и склонила голову, словно мой вопрос доставил ей удовольствие.

— Вы слышали, господа? — мягко сказала она. — Соломея Андреевна снова делает вид, что не понимает простых вещей.

Её голос был красивым, поставленным и тёплым ровно настолько, чтобы удар выглядел любезностью.

Я повернулась к ней, и в голове вспыхнуло имя: Злата Ружинская. Богатая. Родовая. Та, кому здесь были рады больше, чем вдове покойного Воронова. Воспоминание пришло не картинкой, а ощущением: шорох дорогой ткани рядом, чужие духи, улыбка на похоронах и пальцы, поправляющие жемчужную застёжку, пока Соломея стояла у гроба мужа.

Я сжала край стола, стараясь не показать, как дрожат пальцы. Мне нужно было молчать, слушать и понять правила этой ловушки раньше, чем меня заставят поставить подпись.

— Госпожа Ружинская, — сказал мужчина у окна, не меняя позы, — Совет задал вопрос госпоже Вороновой. Ответит она сама.

Злата перевела на него взгляд, улыбка её не исчезла, но стала острее.

— Разумеется, Ратмир Олегович. Я лишь хотела избавить присутствующих от лишней неловкости.

Ратмир Соколецкий.

Княжий пристав. Это имя тоже поднялось из чужой памяти, сопровождаемое осторожностью. Не друг. Не враг. Человек, который не нуждался в крике, чтобы его слушали. Человек, которому поручали неприятные решения, если требовалось, чтобы всё выглядело законно.

Председатель Совета постучал перстнем по столу.

— Ваш супруг, Всеволод Воронов, оставил после себя запутанные дела, тяжбы с ремесленными старостами, недоимки по зимним сборам и имущество, которое давно не приносит дохода. Совет не намерен перекладывать его ошибки на городскую казну.

Слово “ошибки” он произнёс так, что стало ясно: к ошибкам относили и меня.

— У моего мужа было имущество? — спросила я, ухватившись за единственное, что могло иметь значение.

Пожилой советник наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то неприятное: не вина, а опасение, что я зацепилась не за ту нитку.

— Был дом на Верхней улице, — сказал он. — Но дом заложен.

Злата легко коснулась меховой муфты.

— И будет разумно, если перейдёт в руки тех, кто способен привести его в порядок. Вы же понимаете, Соломея Андреевна, пустые стены не кормят вдову.

Я поняла не всё, но достаточно. Дом уже кому-то обещан. Деньги уже поделены. От меня требовалось только красиво исчезнуть, желательно с подписью, которая докажет, что я сама отказалась от остатков жизни.

— Что остаётся мне? — спросила я.

На этот раз ответил Ратмир. Он подошёл к столу, взял одну из папок и раскрыл её передо мной. Движения были точными, без желания смягчить удар.

— По решению Совета вам передаётся зимняя ярмарка на Северной окраине. Земля, торговые ряды, складские навесы, две сторожевые будки, старый колодец, весовая изба и права на сбор с мест, если торг будет восстановлен.

В зале кто-то кашлянул. Злата опустила глаза, пряча усмешку, но я успела заметить, как дрогнули уголки её губ.

— Если торг будет восстановлен, — повторила я.

— Именно, — сказал председатель. — В нынешнем состоянии ярмарка не представляет ценности.

— Тогда почему её передают мне вместе с долгами?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела прикусить язык. Несколько человек посмотрели на меня иначе. До этого они ждали слёз, растерянности, может быть, мольбы. Вопросы им нравились меньше.

Писарь снова макнул перо, и на этот раз чернила сорвались с кончика крупной каплей прямо на край листа. Он побледнел и быстро прикрыл пятно ладонью. Я заметила это и запомнила. Писарь боялся не меня. Значит, в бумагах было что-то, чему не следовало оказаться на виду.

Ратмир перевернул страницу.

— Потому что права на сборы нельзя отделить от обязательств. За ярмаркой числятся невыплаченные городские подати, долг перед сторожевой управой, задолженность за ремонт мостовой и спорные