Вернись…

Сюда…

Ладушка…

Она стиснула пальцы на ладони Ниссы.

— Это не мои голоса, — сказала она вслух. — И не твои. Понятно?

Девочка кивнула, не поднимая глаз.

Брам приподнял фонарь. Свет выхватил на земле следы: маленькие отпечатки, несколько раздавленных сухих стеблей, кусок тёмной ткани на ржавом крюке.

— Здесь ходили недавно, — сказал он.

— Тави! — позвала Нисса, но Лада тут же сжала её руку.

— Тише. Не кричи сразу. Скажи так, чтобы он понял: это ты.

Девочка дрожала, но послушалась.

— Тави, это Нисса. Мы пришли не ругаться. С нами новая хозяйка. Она открыла кухонный огонь. Там тепло.

Оранжерея ответила звоном.

Где-то справа шевельнулись стебли.

Брам сделал шаг, но Лада подняла руку, останавливая его. Если там ребёнок, не нужно идти на него стеной.

— Тави, — сказала она, стараясь говорить мягко и спокойно, — я Лада. Для дома — Мирана. Мне сказали, ты маленький и можешь испугаться. Я тоже сегодня много чего испугалась, так что мы почти в равных условиях. Если ты выйдешь, я не буду хватать тебя и не позволю никому кричать.

Тишина.

Потом из-за каменной чаши показалось худое лицо.

Мальчик был совсем маленький — лет шести, может, семи. Светлые волосы торчали во все стороны, на щеке тёмная полоса грязи, на плечах слишком большая куртка, рукава которой закрывали ладони. Он смотрел на Ладу огромными серыми глазами и действительно не говорил. Только одной рукой держался за край чаши, а другой прижимал к груди свёрток ткани.

— Тави, — выдохнула Нисса.

Мальчик дрогнул, будто хотел броситься к ней, но в тот же миг за его спиной что-то хрустнуло.

Из глубины оранжереи вышла девочка постарше. Лет двенадцать-тринадцать, тонкая, настороженная, с коротко обрезанными рыжеватыми волосами и палкой в руке. Она встала между Тави и взрослыми так решительно, что Лада невольно подумала: вот кто здесь главный.

— Назад, — сказала девочка. — Он не пойдёт.

Брам нахмурился.

— Риса…

— Не подходи, Брам. Ты обещал, что нас не выдашь.

— Никто вас не выдаёт, дурная голова. За вами пришли.

— Кому?

Девочка посмотрела на Ладу.

Не с детским страхом. Со взрослым недоверием, которое у детей всегда выглядит особенно больно.

— Новой хозяйке? Чтобы она получила награду за найденных изгнанников?

Нисса тихо сказала:

— Риса, она не такая.

— Ты её знаешь один вечер.

— Она закрыла пролом.

— Чтобы самой не страшно было.

Лада не стала обижаться. Во-первых, Риса была права отчасти. Во-вторых, ребёнок, который живёт в мёртвой оранжерее и охраняет младшего палкой, имеет право не верить красивым словам.

— Награду от кого? — спросила Лада.

Риса прищурилась.

— Не притворяйтесь.

— Я не притворяюсь. Я здесь первый вечер и пока знаю только то, что успела увидеть: дом живой, сад опасный, взрослые молчат, дети прячутся. Если за вас кто-то даёт награду, я хочу знать кто и почему.

В глубине оранжереи послышался ещё один шорох.

Потом второй.

Из-за старых кадок, сухих стеблей и разбитой каменной скамьи начали появляться дети.

Мальчик лет девяти с тёмными кудрями и упрямо поднятым подбородком. Девочка с длинной косой, прижимающая к себе деревянную куклу без лица. Ещё один ребёнок, совсем худой, в чужой жилетке, прячущийся за Рисой. Пятеро. Потом из-за дальней колонны выглянула шестая — подросток, почти взрослая, с перевязанной верёвкой косой и тяжёлым взглядом. Она не подошла ближе, но Лада заметила, как её пальцы сжимают небольшой серп.

Дети из мёртвого сада.

Не сказочные, не таинственные, не красивые в своей беде. Просто грязные, замёрзшие, злые от страха дети, которые давно усвоили: если взрослый пришёл за тобой ночью, лучше держать в руке палку.

У Лады внутри что-то болезненно сжалось.

— Сколько вас? — спросила она.

— Смотря кто спрашивает, — ответила старшая с серпом.

— Хозяйка дома, на чьей земле вы живёте.

— Тогда нисколько. Нас здесь нет.

Брам тихо буркнул:

— Савина…

— Молчи, Брам, — отрезала она. — Ты хороший, но ты старый. Старые не решают, когда приходят приказы с севера.

Лада уловила это сразу.

Приказы с севера.

Драконий наместник. Ровен Штайн. Чужая кровь. Старый долг. Дети-изгнанники.

Нити начинали тянуться друг к другу, но узор всё ещё оставался скрытым.

— Какие приказы? — спросила она.

Риса рассмеялась без веселья.

— Забрать тех, у кого нет рода. Забрать тех, кто родился не там. Забрать тех, кого дом может услышать. Выбирайте любой.

Мальчик с кудрями толкнул её локтем.

— Не говори.

— А что? — Риса вскинула подбородок. — Пусть знает, кого ей подсунули вместе с гиблым домом.

Тави вдруг тихо заскулил, прижимая свёрток к груди. Нисса рванулась к нему, но Риса снова выставила палку.

— Не подходи!

— Он замёрз! — выкрикнула Нисса.

— Зато живой!

— Пока, — тихо сказала Лада.

Все посмотрели на неё.

Она медленно поставила фонарь на землю, чтобы свет падал снизу и не бил детям в глаза. Потом опустилась на корточки, как недавно на кухне перед Ниссой. Мокрая земля тут же промочила подол платья, холод впился в колени, но Лада не изменила позы.

— Послушайте меня, — сказала она. — Я не знаю ваших законов. Не знаю, кто и за что решил вас забрать. Не знаю, почему вы прячетесь именно здесь и почему взрослые делают вид, что это нормально. Но я знаю другое. Сегодня ночью за стеной ходит что-то, что проверяет двери. Дом закрылся. Сад зовёт чужими голосами. В оранжерее холодно, стекло треснуло, а вы стоите среди сухих веток и спорите, можно ли верить женщине, которую сюда саму привезли как наказание.

Риса молчала, но палку не опускала.

— Я не прошу верить мне навсегда, — продолжила Лада. — И не обещаю, что утром решу все ваши беды. Я даже своей беды ещё не понимаю. Но на эту ночь я могу дать вам огонь, крышу, воду, еду и дверь, за которой не нужно слушать сад. На эту ночь этого достаточно.

— А утром? — спросила старшая Савина.

— Утром мы будем разговаривать. Не я над вами, а мы за столом. Вы расскажете, от кого прячетесь. Я расскажу, что знаю. Потом решим, как сделать так, чтобы никто вас не забрал без моего разрешения.

Риса фыркнула.

— Вашего разрешения?

Лада поднялась.

Медленно, потому что ноги уже успели замёрзнуть, но без суеты. Она