вдруг почувствовала за спиной не только Брама и Ниссу, но и дом — далеко, за стеклянными дверями, за галереей, за холодным крылом. Эйрен-Гард слушал. Севар Эйрен, возможно, тоже. Сад шептал вокруг, но тише, будто слова Лады мешали ему добраться до детей.

— Да, — сказала она. — Моего. Дом признал меня хозяйкой. Земля, где стоит эта оранжерея, входит в Эйрен-Гард. Значит, пока я здесь, ни один приказ с севера не заберёт ребёнка из моего дома просто потому, что кому-то так удобно.

В оранжерее стало тихо.

Даже стекло перестало петь.

Дети смотрели на неё по-разному. Тави — с испуганной надеждой. Нисса — почти с гордостью. Риса — с подозрением, которое отчаянно пыталось не треснуть. Савина — тяжело, внимательно, будто взвешивала не слова, а цену, которую за них придётся заплатить.

Брам за спиной произнёс совсем тихо:

— Госпожа, такие слова север слышит.

Лада не обернулась.

— Пусть привыкает.

И в этот миг сад ответил.

Где-то за оранжереей, в чёрной глубине голых деревьев, раздался треск. Не ветка сломалась — слишком громко, слишком последовательно. Потом ещё один. Потом третий. Будто что-то большое шло между стволами, раздвигая мёртвые кусты.

Дети сбились ближе друг к другу.

Тави вдруг выронил свой свёрток. Ткань раскрылась, и на землю выпал небольшой чёрный камень с золотой прожилкой. Он ударился о плиту, и по оранжерее прокатился низкий звук, похожий на далёкий драконий вздох.

Брам побледнел.

— Откуда у него это?

Риса шагнула к камню, но Лада опередила её. Не схватила — просто накрыла камень ладонью, и тот оказался тёплым. Очень тёплым. Живым, как главная дверь, как очаг, как знаки в полу.

Из сада донёсся протяжный шёпот.

Отдай…

Тави беззвучно заплакал.

Лада подняла камень.

На его поверхности золотая прожилка медленно сложилась в знакомый знак: башня, обвитая драконом. Только дракон на этот раз не спал. Его крыло было раскрыто.

Из глубины дома, сквозь ветер, стекло и мёртвый сад, донёсся голос Севара Эйрена.

Хриплый. Резкий. Испуганный так, что от этого стало страшнее всего.

— Уведите детей. Немедленно. Это не камень. Это сердце оранжереи.

Глава 5. Драконий наместник приезжает снести дом

Голос Севара дошёл до них через стены, ветер и звенящее стекло так отчётливо, будто он стоял рядом, за плечом Лады. В нём больше не было ни надменной усталости, ни холодного раздражения прежнего хозяина, которого потревожили без разрешения. Только приказ. Быстрый, жёсткий, вырванный из самой глубины страха.

Именно это испугало сильнее всего.

Мужчина, который едва держался на ногах, который называл Эйрен-Гард своим домом и смотрел на Ладу так, словно она была ошибкой, угрозой и загадкой одновременно, вдруг испугался не за себя.

За детей.

За камень в её ладони.

За старую оранжерею, которая вокруг них перестала быть просто заброшенным стеклянным скелетом.

Лада почувствовала, как чёрный камень нагрелся сильнее. Золотая прожилка на его боку пульсировала тонко, почти незаметно, но в этом слабом свете сухие стебли вокруг будто оживали. Они не зеленели, не распускались — нет. Просто шевелились чуть внимательнее, тянулись к камню, как к единственному источнику памяти.

— Все ко мне, — сказала Лада.

Риса первой отступила не к ней, а к Тави. Палка в её руках дрожала, но девочка всё ещё держала её перед собой, словно могла защитить младших от сада, дома, Лады, Брама и всего севера разом. Савина, старшая, молча подхватила за плечо худого мальчика в чужой жилетке и подтолкнула его к выходу. Девочка с куклой не двинулась. Она смотрела на камень в руке Лады, и её губы беззвучно шевелились, будто она считала удары невидимого сердца.

— Не смотрите на него, — резко сказал Брам. — Глаза вниз!

Дети вздрогнули.

Сад за оранжереей ответил шорохом. Теперь трещали не отдельные ветки. Там двигалось что-то большое, медленное, неуклюжее и настойчивое, словно сама тьма собирала себе тело из мёртвых сучьев, старых корней и ночного ветра. Разбитые стёкла над головой зазвенели громче. Звук стал тоньше, болезненнее, будто кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала.

— Нисса, — Лада протянула свободную руку. — Возьми Тави. Риса, если хочешь спорить, спорь уже на кухне у огня. Сейчас выходим.

— Камень отдайте, — сказала Риса.

— Нет.

— Он наш!

— Если бы он был просто вашим, сад не пришёл бы за ним.

Девочка побледнела, но палку опустила лишь на вершок.

Тави вдруг сделал шаг к Ладе. Неуверенный, маленький, почти незаметный. Его серые глаза были полны слёз, но плакал он без звука. Он протянул к камню руку, однако не коснулся. Только раскрыл ладонь, показывая тонкий шрам поперёк пальцев — старый, белёсый, странно похожий на ту золотую прожилку, что шла по чёрному камню.

Лада присела перед ним, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Это ты его нашёл?

Мальчик отрицательно мотнул головой.

— Тебе его дали?

Он замер. Потом едва заметно кивнул.

— Кто?

Тави посмотрел не на сад и не на оранжерею. Он посмотрел в сторону дома.

У Лады по спине прошёл холодок.

Севар.

Или дом.

Или тот, кто когда-то был связан с этим камнем так крепко, что даже ребёнок не решался назвать его вслух.

— Потом расскажешь, — сказала Лада мягко. — Сейчас главное — выйти отсюда.

Из сада донёсся шёпот:

— Сердце…

На этот раз голос был не похож на голос матери из прежнего мира. Он был общий, шуршащий, многоголосый, как если бы говорили листья, которых давно не осталось.

— Сердце верни…

Девочка с куклой тихо всхлипнула.

Лада выпрямилась и прижала камень к груди через ткань плаща. Тепло от него проходило сквозь мокрую шерсть, тревожное, живое, слишком сильное для обычного предмета. Она не знала, правильно ли поступает. Не знала, можно ли уносить сердце оранжереи из оранжереи. Не знала, не приведёт ли это к новой беде.

Но Севар сказал: увести детей.

А дети не двинутся, пока камень будет лежать на земле, между ними и тем, что пришло из сада.

— Брам, впереди, — распорядилась Лада. — Савина, за ним. Риса, держи Тави и Ниссу. Остальные в середине. Я пойду последней.

— Нет, — тут же сказал Брам.

— Да.

— Госпожа, сзади опаснее.

— Поэтому я там и пойду. Если кто-то побежит назад, я увижу.

Сторож хотел возразить, но Савина вдруг сказала:

— Она права.

Риса резко повернулась к ней.

— Ты ей