Мысленный приказ — и на жетоне появилась новая надпись: «Эллади Фир. Агент Инквизиции. Во имя воли Его!».

Мои люди замерли. Даже костёр на мгновение будто стал трещать тише.

Лис смотрел на жетон, и я видел, как у него меняется лицо. Вместо гнева на нём отразилась боль. Настоящая, тяжёлая. Будто я только что сказал, что мы не друзья. Пальцы Лиса медленно, очень медленно разжались и легли на колено. Лис, видимо, сам не заметил, как сжал кулак. Селена сидела не шевелясь, только правой рукой крепко вцепилась в край плаща так, что ткань собралась в жёсткие складки.

Первым заговорил Лис. Голос у него был низкий и сдавленный:

— Что с нами теперь будет? — задал охотник резонный вопрос для любого человека, который вдруг узнал, что работает на спецслужбу.

— Ничего. Мы были в одном отряде, пока вы не знали об этом, — я указал на всё ещё светящийся знак Инквизиции на жетоне. — Приводить вас к присяге я не обязан, если вопрос в этом. И то, что вы теперь знаете о моём статусе, никак на это не влияет. С юридической точки зрения в моих с вами отношениях ничего не меняется. Формально вы как были, так и остались наёмниками, с которыми заключил контракт Эллади Фир, а не агент Инквизиции.

Немного помолчав, я добавил:

— Статус агента мне пришлось раскрыть. И Этьену жетон тоже показать придётся, иначе он со мной разговаривать не станет. Поэтому и вас решил предупредить, чтобы неприятного сюрприза избежать.

Лис подкинул ветку в костёр и некоторое время внимательно рассматривал моё лицо, словно пытаясь понять: я всё тот же Эллади, или всё это время рядом был орденский фанатик, который успешно скрывал свою истинную сущность. Ветка вспыхнула, осыпавшись искрами, и на миг между нами поднялась тонкая огненная завеса.

— И давно? — наконец задал вопрос охотник, указывая на жетон.

Говорить правду я не хотел. Вроде Ирвин стоял далеко, и лица его рассмотреть ни Лис, ни Селена, пока сидели в засаде, не должны были. А потом лейтенант надел маску. Но если вдруг по походке или каким-то другим косвенным признакам поняли, что там, на поляне, был Ирвин, но назвать точную дату — значило раскрыть лейтенанта. Вряд ли инквизитор, работающий под прикрытием более трёх лет, будет этому рад. А злить человека, который только что оформил тебя в Инквизицию — это даже не смелость. Это премия Дарвина.

— Давно, — соврал я.

— Так и в «искуплении» по заданию Ордена был?

— Не могу ответить, — несмотря на сказанные слова, мои слова все восприняли как «да».

— А тот человек в маске на поляне?.. — спросила Селена.

— Инквизитор, мой начальник, — тут я уже говорил почти правду.

— Тебе было необходимо разрешение, чтобы заняться делом моих родителей?

— Мне необходима была гарантия, что результатам этого расследования дадут ход. И я её получил, — пояснил я.

Селена ничего не ответила, только долго смотрела на меня, будто пыталась понять, можно ли мне верить. Потом коротко кивнула — не мне, а самой себе.

Лис немного замялся. На его обычно безэмоциональном лице промелькнула тень сомнения. Охотник наклонился ко мне и тихо-тихо, словно боялся, что нас услышат на небесах, спросил:

— А не-бог и искажённые? Они же с твоим самым главным начальником, Владыкой, не в ладах. Зачем помогал им? Или это задание Ордена?

Вопрос был очень не простой. Об искажённых и любой ереси, а не-бог, это очевидно, ересь макро-масштаба, положено докладывать.

— Скажем так, это моя личная инициатива и о ней нужно помалкивать. Если что, валите все на меня. Мол, командир приказал, сказал что у него полномочия от Ордена, — прояснил я.

Из груди Лиса вырвался вздох облегчения. Едва заметный и крайне тихий. но я его услышал. Раз сотрудник Ордена говорит «так надо», то вообще никаких претензий ни к Лису, ни к Селене быть не может.

— А Орден, это же навсегда? — вопрос Селена задала осторожно, но в её глазах блестело любопытство, а не страх. В меня она верила и доверяла наверное даже больше, чем я сам себе.

— На моей должности — нет. Может через год мои дороги с Орденом и разойдуться, — как можно беспеченее ответил я.

А сам вспомнил, как говорят про ЦРУ на Земле: «бывших не бывает». Надеюсь, всё же мой план с убедительным провалом вынудит Орден от меня отстать.

— Командир, если тебе вдруг прикажут… — Лис на секунду осекся, но всё же продолжил. — Предупреди меня, хорошо? Я не стану убегать, просто хочу знать, что это ты и за что.

Я устало прикрыл глаза. Похоже, временное назначение, которое я воспринимал как удобное, решающие проблемы и открывающее двери, оказывает гораздо большее влияние на мою жизнь, чем мне бы хотелось.

Я открыл глаза и поймав взгляд Лиса твердо произнёс:

— Если мне прикажут, то убегать мы будет вместе. Я не собираюсь выполнять приказы, которые идут против моих друзей, убеждений и совести.

Охотник не отводил взгляда, словно пытаясь понять насколько я искренен. Но в какой-то момент он улыбнулся и коротко, но с благодарностью кивнул. Не думаю, что он поверил. Но пока решил притвориться, что верит. Передо мной, но в первую очередь, перед собой.

Больше вопросов не последовало. Лис первым улёгся у края поляны, но я видел, что он не спит, а лежит, слушает лес и думает. Селена долго сидела у костра, глядя сквозь огонь, и только под утро молча завернулась в плащ. Я тоже не сразу закрыл глаза. Формально я всё объяснил. Формально в наших отношениях ничего не изменилось. Но тишина между нами стала другой — не враждебной, нет. Просто теперь в ней появилось место для сомнений.

* * *

Утром, ещё в полутьме, когда птицы только начали перекликаться в кронах, мы свернули лагерь. Тему моего статуса агента больше не поднимали. И я искренне надеялся, что в наших отношениях ничего не изменится.

К храму Этьена мы подошли с первыми лучами солнца. Меня резанули воспоминания. Именно в этом храме я очнулся, когда попал в подвластный Владыке мир. Здесь я провёл не самые приятные две недели своей жизни, прежде чем настоятель Этьен приговорил меня к сожжению на костре, как еретика. Надо признать, для знакомства с новой реальностью метод запоминающийся.

Каменные стены встретили меня всё тем же равнодушием, с каким встречали дождь, нищих и смертные приговоры. Для храма я был ещё одним человеком у ворот. А для меня храм был местом, где одна