самой так проще. Не сидеть в четырех стенах, не сжирать себя за то, что я натворила.

Теть Люба плакала всю ночь, а потом у нее поднялось давление. Она напилась таблеток и пошла на работу. И все из-за меня. Потому что я не смогла держать язык за зубами, и как маленькая пожаловалась ей.

Она сердобольная, разволновалась, а теперь уже я волнуюсь за нее, потому что эта гипертония в ее возрасте не самый лучший приятель.

Я надела кофту и длинные штаны. Куртку свою проворонила на той вечеринке, так что приходится надеть жилетку. Не то, чтобы она была совсем по сезону, но пока так, не страшно.

И вот, я иду по универу в этой жилетке, и мне кажется, словно, я голая. Не знаю, почему, просто ощущение такое, что все смотрят на меня. Косыми такими взглядами. Некоторые отворачиваются, некоторые даже пальцами тыкают. Я пока не понимаю масштабов своей трагедии, я не верю в то, что кто-то из парней мог проговориться, а Мироська бы точно не сказала никому.

— Привет, солнце, ну ты как?

Сильнее перехватываю рюкзак, по привычке закидываю его на плечо.

— Привет. Лучше…

— Тебе звонили из милиции?

Оборачиваюсь на Аленку. Снова на Миросю. Блин.

— Да, я ей сказала, ну прости! Ну а что? Пусть знает отличившихся в лицо, но больше никому, честно.

— Ладно. Из милиции никто не звонил. Сказали, сами наберут, не беспокоить их лишний раз.

— Они во всем разберутся и его посадят. Ты все верно сделала, Дин. А тетя твоя поняла или нет?

— Да. Синяки увидела. Я сдуру ей рассказала.

— А чего сдуру?

— У нее потом давление поднялось. Не надо было.

— А где твоя куртка, солнце? Холодно ведь?

— Я ее у Гриши дома забыла.

— Ну, так давай поедем и заберем или я позвоню ему…

— Нет! Я не хочу. Пожалуйста, Мирось, не надо.

— Ладно, как скажешь. Не хочешь, не надо.

Идем по длинному коридору, а мне все равно не по себе.

— На меня все смотрят.

— Да не… ну их! Пусть смотрят! Чтоб им повылазило!

Фыркает Мирося и мы выходим на улицу между парами подышать, потому что у меня в аудитории словно какой-то приступ случается. Воздуха мало. Ощущение такое, что вот-вот умру.

— Ну как ты, лучше?

— Да, кажется.

В этот момент поднимаю голову и вижу Зарубина. Он подъезжает на мотоцикле к универу и, припарковавшись, уверенным шагом идет в нашу сторону.

— Это он… пошли. Пожалуйста, девочки, пошли отсюда!

Хватаю Мироську за руку, но она как раз топчет пирожок со столовки, и пока собирает весь свой обед, становится слишком поздно.

Гордей. Он подходит прямо к нам, ко мне. Так близко.

У меня же словно дыхание перехватывает. Теряюсь. Машинально за Мироську прячусь.

— Дина. Поговорим?

Его голос для меня точно скальпель. Больно. И дышать сложно, и сердце стучит как барабан.

Глава 14

— Она не будет с тобой говорить! Чего тебе надо? Ты зачем это сделал, зверюга? Что, по-нормальному девочку взять слабо?

Мироська распушивает все свои перья, и я вижу, как глаза Гордея темнеют.

— Отошла. Я не с тобой разговариваю.

От его тона кровь стынет в жилах, но Мира даже не думает двигаться с места.

— И че ты мне сделаешь? Ударишь? Ударь, тут двести свидетелей сразу, как раз тебе в статью еще строку допишут!

— Мирось, не надо.

Беру ее за руку.

— Я поговорю с ним.

— Уверена?

— Да.

— Ладно. Я тут. Неподалеку. Идем, Ален.

Мирося показывает недвусмысленный знак слежки Гордею и отходит. И вот, я больше без ярой защитницы. Как есть стою перед Гордеем, пытаясь сделать вид, что мне все равно, тогда как мне вообще ни разу не безразлично.

Не реви, умоляю только, Дина, не реви перед ним.

И мы молчим. Осторожно поглядываю на Гордея. Он выглядит напряженным. Таким нервным сейчас и еще злым. Как и тогда утром в доме Гриши, когда он едва не пробил мне голову кулаком.

— На!

Сует мне какой-то пакет в руки. Беру, стараясь не коснутся его.

— Что это?

— Куртка твоя. Гриша передал.

— Спасибо.

Сглатываю. Опускаю голову. И снова молчим. Как на лезвии ножа оба.

Поняв, что диалог окончен, разворачиваюсь, но Гордей тут же меня окликает:

— Как ты?

Оборачиваюсь. Смотрю на него. Внутри кошки дерут, но я обещала себе не плакать.

— Нормально.

Гордей прячет руки в карманы, ведет плечом.

— Это... болит что у тебя?

Смотрю на него. Как бы так ответить. Поджимаю губы, он кивает:

— Ну да. Понял. На вот. Купи себе, что хочешь.

Басит и достает из кармана конверт, протягивает мне.

Я как стояла, так и стою, не шевелюсь даже.

— Что это?

— Тут десять тысяч долларов. Валюта.

Поднимаю глаза, вот теперь, кажется, я догоняю.

— Ты мне сейчас деньги предлагаешь или что?

— Нет, то есть… я ж тебя не трогал! Ты сама дала. Добровольно.

От его тона у меня аж дух спирает.

— У нас не было ничего добровольно. Ты меня изнасиловал.

— Тихо! Никто тебя… хм, никто тебя не насиловал, ты что. Ты была пьяная и не помнишь. Сама лезла ко мне, сама на шею вешалась.

И сует мне этот конверт, а я не беру. Все больше к стене пячусь и это так больно.

— Думаешь, мне твои бумажки нужны? Забери свои деньги!

— Не ори. Деньги всем нужны и тебе, как видно, особенно.

— Мне ничего от тебя не надо.

— Слушай, ты: забери заявление. Пожалуйста.

Наконец, до меня доходит, почему Гордей подошел ко мне на самом деле. Не потому что сожалеет, даже не потому, что хочет как-то обсудить, нет. Он пришел просто чтобы откупиться.

Опускаю голову. И так хочется мне высказать ему все.

— Нет.

— Нет? Как это нет? Возьми деньги. Если мало — скажи, я еще дам! Скажи, сколько!

— Нисколько.

Быстро вытираю слезы. Гордей сжимает руки в кулаки.

— Гордая, да? Я ничего тебе не сделал! Сама вешалась на меня, а теперь терпилу включила?! Забери заявление, ты мне жизнь сломаешь!

Идет на меня и хватает за руку, желая вложить конверт в нее, но я как-то плохо на это реагирую. Пугаюсь его, вскрикиваю,