zu, was ich für euch tun konnte, habe ich getan… Ich habe keine Verbindung mehr zu Betrügern. Mit Fälschungen habe ich aufgehört[55].

Варданов усмехнулся:

– Ach, wirklich?[56]

– Bei Gott. Ab und zu spiele ich Karten. Ich habe Frau und zwei Kinder[57], – приложил руку к груди Курт.

– Ich brauche Auslandspässe. Etwa drei Stück. Etwas außerhalb Europas[58], – твердо сказал Варданов.

– Ich…[59]

– Mir persönlich… Du bist mir schuldig…[60] – перебил Варданов и протянул Курту свое фото.

– Für welches Land?[61] – вздохнул Курт.

– Welches kannst du?[62]

– Chile, Argentinien, Australien…[63] – начал перечислять Курт.

– Passt. Darüber hinaus, eine Wohnung[64].

– Wie lange?[65] – спросил Курт.

– Einen Monat, vielleicht. Oder für halbes Jahr. Mir persönlich[66], – ответил Варданов.

Курт кивнул, бросив взгляд на часы:

– Komm in einer Stunde wieder[67].

Варданов кивнул в ответ и, пожав протянутую руку, нырнул в дым.

* * *

Ранним утром Миша допивал пустой чай в ресторане аэропорта Шереметьево.

– Вниманию встречающих! Совершил посадку самолет авиакомпании «Аэрофлот», рейс 102 Берлин – Москва, – раздалось из динамика.

Миша поспешно опустошил стакан и направился к эскалатору. Проведя положенное время в толпе ожидающих, он внимательно рассмотрел каждого человека в иссякающем потоке пассажиров и ушел к телефону-автомату.

Вскоре его звонок раздался в одном из кабинетов залитой утренним солнцем высотки. Узнав новости, Андропов сурово кивнул:

– Я понял. Оставь там человека. Пусть смотрит. Да. Увидимся.

Он положил трубку и встретился глазами с вопросительным взглядом Брежнева:

– В самолете их не было. Они не вернулись.

Генеральный секретарь нахмурился.

– И на связь не выходили, – продолжил Андропов.

– У них семьи есть? – спросил Брежнев.

– У Варданова нет, а Плетнев женат на актрисе Желтовской, один ребенок, – отчеканил Андропов.

– Пани Тереза? – вскинул брови Брежнев. О любви вождя к телепередаче «Кабачок „13 стульев“» ходили легенды.

Андропов кивнул. Брежнев поморщился и задумчиво погрузился в молчание.

– Может быть, их арестовали? – наконец спросил он.

– Ну, тогда мы скоро об этом узнаем, – указал глазами на телефон Андропов.

* * *

По персиковым стенам кабинета детской поликлиники скакали нарисованные зайцы. За их спинами, над повисшими в розово-оранжевом небе облаками, соединяла окно с рукомойником радуга.

Плакат на стене в деталях разъяснял, почему необходимо мыть руки перед едой. Вера сидела напротив него и заполняла карточки пациентов, которых успела обойти до дневного приема. Череда елок, где дети щедро обменялись друг с другом вирусами, не оставила и следа от праздничного настроения. А Варданов с того злополучного дня, когда она выставила его из дома, так ни разу и не позвонил…

– Вера Петровна, вы идете? – участливо спросила уборщица, открывая дверь.

– Я еще поработаю, иди. Я сама тут уберусь, – улыбнулась Вера.

– Такая красивая, и не к кому спешить? Куда мужчины смотрят! – Уборщица окунула в ведро швабру с линялой тряпкой.

– Мне не нужны просто мужчины. – Вера взглянула в окно на мужчин, пытавшихся откопать заваленный снегом «Москвич». – Мне нужен самый лучший человек на свете.

– Самых лучших, Вера Петровна, в войну поубивали, – авторитетно заметила уборщица. – А новые пока не выросли.

– Иди, иди, я уберусь, – кивнув на ведро со шваброй, сказала Вера и вернулась к карточке первоклассника Мити Иванова, чья заботливая мама наклеила на картонную обложку букет сирени, вырезанный из открытки «Родное село».

Как только уборщица ушла, Вера повернулась к окну. Ее взгляд проследил за толпой, спешащей в метро. Вскоре она сама шла по оживленным улицам Москвы, мимо елочных базаров, чтобы спуститься на эскалаторе и почти затеряться среди предвкушающих праздник людей в вагоне.

Придя домой, Вера опустилась на табурет у входной двери, вяло расстегнула молнию одного сапога и пошевелила ногой, чтобы он сполз и, стукнувшись каблуком, упал на пол. Не в силах снять пальто, Вера прислонилась спиной к стене и, с трудом собравшись с силами, подняла голову, глядя в упор на вешалку. На ней висел мохеровый шарф Варданова в шотландскую клетку. Вера вновь натянула сапог, застегнула молнию и, намотав на шею шарф, вышла.

* * *

Бар «Дарлинг» начинал пустеть, когда Курт устало протянул Варданову паспорта. Вячеслав раскрыл их по очереди, убедился, что все правильно.

– Sind sie zuverlässig?[68] – спросил он.

– Der Meister arbeitet noch bei den Hindenburgs. Kannst es nicht von echten unterscheiden[69]. – Курст протянул ключ от квартиры. – Kurfürstendamm einunddreißig, Stockwerk zwei[70].

– Danke, Kurt, bis zum nächsten Meeting[71]. – Варданов поднялся.

– Hau ab[72], – фыркнул Курт.

Он представил, как Вячеслав входит в снятую для него квартиру в самом коротком переулке Пренцлауэр-Берга. В этом районе Берлина, полном богемных кофеен и художественных галерей, расслабленных деятелей искусства и амбициозных творческих студентов, вряд ли кому-то придет в голову искать русского шпиона.

* * *

Варданов бросил куртку на бархатную банкетку с каретной стяжкой и огляделся. Крошечная прихожая с полосатыми обоями вела в просторную гостиную. Отвыкшая от людей и сумрачная, она хранила память о прежних хозяевах – парочке хиппи, уехавшей за просветлением в Индию.

Бирюзовая органза на окнах перекликалась с голубыми пледами, свернутыми на оранжевом диване в рулоны. Всюду были разбросаны расшитые золотом синие и желтые подушки-валики из сатина, бархата и хан-атласа. Настенное зеркало в резной раме в форме солнца висело так, чтобы отражать дневной свет и огни окружавших телевизор толстых свечей.

Варданов раздвинул шторы, чтобы увидеть ночной Берлин. Затем попытался включить телевизор, но тот не работал.

В подставке для палочек-благовоний на журнальном столике еще лежал пепел. Должно быть, хозяева наслаждались ароматом сандала и пили кофе по-арабски в турке, забытой на газовой плите.

Плиту Варданов зажег, чтобы прикурить от конфорки, пошарил по карманам в поисках сигарет. В руке оказался пакет с лекарством, которое купил Плетнев. Вячеслав задумчиво провел пальцем по гладкой этикетке и, поморщившись, вышел.

…Улицы Берлина были пустынны и тихи. Зато стриптиз-клуб, где Варданов оставил друга, был по-прежнему полон шума и криков американских солдат. Несколько девиц вульгарно хохотали у входа, пряча оставленные напоследок купюры за кружево черных чулок.

Вячеслав обошел их и позвал гардеробщика.

– Womit kann ich dienen?[73] – спросил тот.

Варданов протянул ему лекарство и немецкую марку:

– Da drüben, in der fernen Ecke, ein runder Mann mit Brille. gib es ihm. Sagen Sie ihm, dass. Sagen Sie nichts.[74]

Гардеробщик убрал деньги в карман и собрался уйти, но, отдернув штору, замер:

– Es