мебели размывались, стены казались плоскими тенями. Лишь тусклое электронное свечение, будто обломок какой-то другой реальности, медленно расползалось по его лицу.

На экране бесконечно сменялись уведомления: короткие резкие вспышки — новые отчёты, официальные письма от комитета, сухое напоминание о завтрашнем запуске протокола. Он привычно ткнул пальцем в первое всплывшее сообщение — закрыть. Второе — то же самое, не читая, отбрасывая в никуда. Остановился на третьем, не открывал его, просто смотрел, как в правом углу мерцает маленький значок. Внутри всё сжалось — знакомое чувство: за каждым словом внутри будет только повторение того, что он уже видел десятки раз.

«Не хочу смотреть. Всё одно и то же. Одни и те же слова, цифры, требования».

Он глубоко выдохнул, но этот выдох прозвучал глухо, в этой изолированной коробке — будто песок или пыль царапнул по связкам. На мгновение стало даже жарко, хотя в комнате работала климатическая система, поддерживавшая идеальную температуру.

Далеко за окном, где стекло оставалось мутным и непрозрачным в ночном режиме, в густом воздухе города смутно дрожали оранжевые полосы неона. Они не давали никакого света, только отражались, будто случайная ошибка на матовом фоне, и их движение казалось медленным, неуловимым — может быть, просто от усталости.

Демьян медленно опустил руки на лицо, сжал виски, потом провёл ладонями по щекам, будто стирая остатки дня, всё, что наслоилось за последние часы — чужие слова, голоса из писем, мелькание цифр, непрошеные мысли.

Потом, почти не открывая рта, сказал в темноту.

— Ну и день. Просто шикарный.

В комнате эхом отозвался его собственный голос — чужой, хриплый.

Он откинулся в кресле, безвольно уронив голову назад.

— Подпись поставил. Протокол утвердили. Комитет счастлив. Петров доволен. Михаил улыбается. Всё довольны, да? А я… — он махнул рукой в пустоту — …а я сижу тут и думаю, сколько ещё мне хватит сил делать вид, что всё это нормально.

Планшет мигнул уведомлением. Он автоматически потянулся к экрану, но остановил руку.

— Нет. Хватит. Хватит на сегодня.

Он оттолкнул планшет чуть дальше, но тот остался на краю стола, как упрямый свидетель.

«Если бы можно было отключить всё. Всех. Хоть на минуту».

Он поднялся, прошёл к смарт-стеклу, коснулся ладонью края — стекло осталось непрозрачным.

— Открой панорамный режим. Ночной.

Стекло медленно начало светлеть, как будто кто-то осторожно растворял его границы, впуская в комнату призрачный кусок ночи. За этим стеклом оживала раскрашенная неоном панорама Сингапура: чёткие линии надземных транспортных магистралей отсвечивали зелёным и лиловым, переливались огни на корпусах поездов, мелькали движущиеся огоньки стай дронов — они скользили в воздушных коридорах, не сбиваясь с ритма. Далеко на фоне небоскрёбов переливалась реклама: цифровые экраны мигали ярко-красным, синим, лимонно-жёлтым, постоянно меняя картинку и сливаясь в одну сплошную световую ленту на верхних этажах башен. Всё это напоминало о живом городе — не спящем, не знающем покоя.

Где-то внизу клубился поток транспорта: вальсы фар, глухие тени автомобилей на пересечениях, всполохи тормозных огней. Даже сейчас, глубокой ночью, город жил — внутри него будто циркулировала особая энергия, всё гудело, жило своей жизнью, которую невозможно было остановить.

Демьян смотрел на это движение с холодной отстранённостью. Для него вся эта кипящая активность, этот искусственный свет и суета большого города, казались издёвкой.

— Смотрите-ка, — тихо сказал он. — У всех здесь есть жизнь. И у этих… маленьких железных жучков, — он ткнул пальцем в пролетающий дрон, — и у людей там внизу. У всех… кроме меня.

Он вернулся к столу, сел снова. Планшет мерцал.

Он заговорил вслух, будто разговаривал с кем-то, кто должен был быть рядом, но не был:

— Ты же хотел этого, помнишь? Быть лучшим. Быть там, где всё происходит. Где спасают мир. Вот оно. Мир спасаем. Каждый день. Каждую чёртову минуту.

На губах появилась вымученная улыбка.

— Только вот… кто спасёт меня?

Он закрыл глаза.

«Даже смешно. Вирусы — честнее людей. Вирус не делает вид, что он добрый. Не торгуется. Не улыбается, пока точит нож за спиной».

Он вспомнил Петрова — тот сухой взгляд, когда говорил «подписывайте».

Потом — Михаила с его странной улыбкой, почти радостной.

Демьян снова заговорил вслух.

— Петров… Петров уже давно живёт по этим правилам. Для него это… нормально. Он так построен. Он делает, что нужно системе. А Михаил… он хочет встать на моё место. Прямо сказал. Ну почти.

Он схватился за голову обеими руками.

— Господи… я окружён людьми, которые либо боятся, либо хотят использовать всё это для себя. А я всё ещё верю, что наука — это про правду. Про безопасность. Про жизнь. Что мы должны быть… лучше.

Он усмехнулся.

— Лучше. Да кому это вообще надо? Они сказали сегодня прямо: патенты, рынки, контракты. Всё.

Он поднял руку, будто показывал кому-то невидимое.

— Миллиарды, Демьян. Миллиарды. Вот ради чего ты должен ускорять мутации, создавать потенциальный кошмар и… и подписывать протоколы, которые тебя самого же и похоронят, если это всё пойдёт не так.

Он опустил руку.

— Зато по отчёту всё будет отлично. И по статистике. И по презентации. И пока будем в первой тройке — ты нам нужен. А потом… ну, потом найдут другого.

Планшет снова мигнул. Он вздрогнул.

— Да что тебе надо? — он схватил устройство, нажал на уведомление, прочитал одно предложение — и выключил экран полностью.

— Всё. Хватит.

Он закрыл лицо ладонями.

«Я устал. Я больше не понимаю, ради чего живу. Если завтра они создадут штамм, который выйдет из-под контроля — это будет на мне. На моей подписи».

Он опустил руки. Лицо было бледным, глаза покрасневшими.

— Я подписал это. Я. Не кто-то другой. Я, ведущий вирусолог, который всегда кричал о безопасности. Я… сделал то, что они хотели. Потому что… потому что испугался потерять доступ? Потерять лабораторию? Возможность контролировать хотя бы часть процесса?

Он ударил кулаком по столу — негромко, но резко.

— Чёртов трус…

Он сел ровнее, сглотнул.

— Ладно. Хватит самобичевания. Надо думать. Если они собираются идти до конца — кто-то должен стоять на тормозах. Хоть чуть-чуть. Хоть где-то.

Он встал, подошёл снова к стеклу. Город переливался спокойным, чужим светом.

— Если я уйду — Михаил зайдёт. И тогда… всё сорвётся. Он же сказал: «хоть злодеи, но не серые». Да он ради славы вирус в окно откроет, если комиссия скажет, что так нужно.

Ему стало холодно, хотя температура в квартире