Техник замялся, переступил с ноги на ногу, взгляд убежал куда-то вниз.

— Ну… вы так стоите… будто… ну… вас лучше не трогать, но… — он сглотнул, отводя глаза. — Я просто подумал, что вы… не знаю… плохо себя чувствуете.

— Я чувствую себя нормально, — коротко отрезал Демьян.

— Ага… просто… — техник неловко попытался улыбнуться. — В зале было… напряжённо. Мы, ну… слышали кое-что по внутреннему каналу.

— Не надо это обсуждать, — жёстко сказал Демьян.

— Да, конечно. Простите.

Техник почти убежал, будто боялся, что сказал что-то лишнее и теперь за это спросят. Контейнер в его руках дрожал, колбы внутри стукнулись друг о друга.

Демьян остался в коридоре снова один. Пустота и тишина больше не были нейтральными — казалось, что в каждом углу за ним кто-то наблюдает. Камеры едва слышно щёлкали, подстраивая фокус, отслеживали даже микродвижения, и в этот момент стало ясно — система работает на износ, и против неё он тоже теперь один.

— Блестяще, — тихо сказал он себе, уголки губ дрогнули, но в голосе не было ни гордости, ни злости. — Даже думать опасно.

Где-то за поворотом послышался смех — звонкий, чуть фальшивый, хорошо знакомый. Потом слова, глухие, будто специально для того, чтобы их услышали:

— Да они его дожмут, чего ты переживаешь? Подпишет ещё и не такое. Петров его так держит, что…

Демьян остановился, не двигаясь, слушая, как сердца чужих разговоров пульсируют за стеной.

— А этот Михаил? — второй голос был старше, чуть сиплый. — Тот вообще рад. Слышал, он уже предлагает варианты, как ускорить фазы без формального нарушения протокола.

— Он? Да этот продаст всех, если ему грант дадут. Говорю — смотри в оба. Он слишком улыбается.

Снова смех — короткий, обиженный. Шаги удаляются, голоса становятся глухими, тонут в гуле вентиляции.

Демьян закрыл глаза, на секунду задержал дыхание.

«Даже они понимают».

Он оттолкнулся ладонью от холодного стекла, шагнул вперёд. Шаги отдавались глухим, болезненным эхом по пустому коридору — казалось, что здание дышит вместе с ним, усиливая его одиночество.

Остановился у кофемашины. Пустой стакан Михаила всё ещё торчал в контейнере для мусора, криво застряв между прозрачными стенками, будто ухмылялся ему в спину.

Демьян нажал на кнопку кофе слишком резко, аппарат вздрогнул, коротко зажужжал, залившись слабым светом. Он стоял, глядя на пустой пластиковый стаканчик, как на точку отсчёта — или последнюю черту, которую нельзя переступить.

— Ну? — сказал он вслух, не для кого-то конкретного, просто чтобы звук хоть как-то наполнил тишину. — Где ваша великая система, когда она нужна? Когда давят, когда угрожают?

Он взял стакан, машинально. Горячий кофе сразу обжёг пальцы.

— Чёрт…

Пальцы дрогнули, он сжал пластик сильнее. В этот момент из-за угла вышла Лин — аналитик, всегда тихая, почти невидимая, держалась в тени других, словно боялась стать лишней.

Она увидела Демьяна, шаги её замедлились, плечи чуть опустились, в глазах появилось что-то тревожное.

— Доктор Ларин? Можно… спросить?

Он выдохнул, не скрывая усталости.

— Давай.

— Вы… правда подписали протокол? — спросила она почти шёпотом, слова звучали с каким-то отчаянием.

— Да.

— Тогда… тогда всё правда? Они будут… то, что в третьем разделе?

— Да, — голос стал ровным, почти пустым. — Будут.

Она выдохнула, коротко, будто сдалась.

— Чёрт… Я думала… ну… что вы откажетесь. Или… хотя бы… заставите их пересмотреть.

— Это невозможно, — тихо сказал он, глядя мимо неё. — Не всё решается здесь честно. И не всё здесь решается вообще.

— Но вы ведь… — она запнулась, не зная, как сформулировать мысль. — Вы же всегда… были за безопасность. За чистоту данных.

— Был, — признал Демьян. — И остаюсь. Просто… не всегда это что-то значит, когда против тебя система.

Лин прикусила губу, взгляд стал тревожным, не по возрасту внимательным.

— А Михаил? Он… вообще говорил, что это шанс. Что… если центр сделает первый прорыв… мы… ну… будем на вершине.

— Михаил думает только о вершине, — сказал Демьян, глаза его потемнели. — Не о том, что под ней.

Она посмотрела на него — не так, как обычно смотрят подчинённые на начальника. Слишком внимательно, словно пыталась понять, есть ли ещё надежда там, где уже никто не ищет.

— Вам надо… быть осторожнее, доктор Ларин.

Он поднял взгляд, в глазах мелькнула усталость, которая тут же сменилась подозрением.

— Это угроза?

— Нет! — Лин замахала руками, испугавшись, что её не так поймут. — Нет, что вы… Я не… я просто… — она опустила глаза, сбилась на полуслове. — Я слышала, как Петров говорил кому-то… ну… что если вы будете тормозить процесс… они поставят на ваше место другого.

— Знаю, — коротко бросил Демьян.

— И… — Лин снова переместилась с ноги на ногу, взгляд бегал по полу, — и Михаил говорил… что он готов. Если что…

Демьян замер. Плечи напряжённо вздёрнулись, пальцы крепче сжали стакан.

— Что именно он говорил?

Лин сглотнула, чуть понизив голос:

— Что… что он не боится ответственности. И что… если вы не хотите — он хочет. И его возьмут.

Демьян долго смотрел на неё. Молчание было тягучим, в нём копилась усталость — и решимость.

— Спасибо, Лин, — наконец произнёс он. — Я понял.

Она кивнула, быстро, нервно, и сразу ушла, будто боялась, что её разговор станет кому-то известен.

Демьян остался один в коридоре, среди отражений и прозрачных стен. Мимо тихо скользили камеры наблюдения, их линзы беззвучно фокусировались на нём, как на объекте, который теперь стал интереснее всех.

«Вот и подтверждение. Михаил готов занять место. И Петров это знает. И комитет тоже».

Он поднял голову, встретился взглядом с одной из камер, наблюдающей сверху. Было почти всё равно — видно или нет, что у него на душе.

— Значит, игра началась, — тихо произнёс он.

И впервые за всё утро в его голосе не осталось ни сомнений, ни усталости. Только холодное, сухое понимание: предательство — уже рядом. И он теперь действительно один против всех.

Глава 3: Фантом деда

Демьян сидел, почти не шевелясь, в холодной тишине, окружённый пустотой тёмной комнаты. Глаза постепенно привыкали к резкому голубоватому свету, который исходил от экрана планшета, стоящего на краю письменного стола. Вся остальная комната тонула в полумраке, линии