Петров вздохнул, почти незаметно, глаза чуть сузились, подбородок опустился.

— Да. Переходим к следующему.

За столом зашуршали бумаги, кто-то перелистнул распечатку, по залу пронёсся короткий шелест. На экране остались слайды с изображениями лабораторных животных, в их глазах отражался свет ламп, металлические боксы, аккуратные бирки на лапах.

Демьян смотрел на эти фотографии, не мигая, руки скользнули по гладкой поверхности стола.

«Если они запустят это — мы потеряем контроль».

«И я один против этого стола».

«Но молчать я уже не могу».

Петров молча перелистнул несколько страниц на экране, взгляд задержался на одном из пунктов, потом медленно поднял глаза на Демьяна — долгий, внимательный, будто искал в нём остатки согласия. Остальные уже разложили перед собой распечатки, листали их машинально, словно всё давно решено и обсуждение — лишь формальность. Рядом с рукой Демьяна легла тонкая стопка листов с протоколом — ровно, аккуратно, как приговор.

— Итак, — Петров постукивал пальцем по стеклянной поверхности стола, звук был чёткий, нервный, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед финалом. — Переходим к утверждению протокола. Подписи всех ключевых исследователей должны быть собраны сегодня.

Демьян не притронулся к бумагам, голос стал тише, напряжённее, будто за каждым словом скрывалось нечто большее:

— Минуту. Я… я хочу ещё раз посмотреть раздел о мутационном ускорении. Там есть пункт, который…

Ратнер не дал договорить, отозвался мгновенно, голос у него был жёстким, почти металлическим:

— Доктор Ларин, вы уже всё посмотрели. Мы же всё обсудили. Ваша позиция ясна. Возражения зафиксированы. Теперь нужен шаг вперёд.

Демьян посмотрел на него в упор, глаза темнели, в голосе прозвучало что-то, что трудно было назвать просто усталостью:

— Шаг вперёд куда? В сторону риска, который никто не контролирует? Или в сторону отчёта, который вам нужен для квартала?

Никто не ответил. В зале сгустилась тишина, в ней вдруг стало слишком много воздуха — тяжёлого, липкого, будто наэлектризованного чем-то опасным. Было ясно, что он перешёл черту.

Петров едва заметно усмехнулся — уголок губ дёрнулся и тут же замер.

— Давайте без пафоса, — бросил он, голос ровный, но в интонации чувствовалось раздражение. — Вы учёный, Демьян. Вы понимаете, что решения принимаются не только на основании личных предпочтений. Это коллективная ответственность. И она требует согласованности.

— Согласованности или покорности? — не отступил Демьян, взгляд стал твёрже, на лице ни тени уступки.

— Сейчас — согласованности, — отчеканил Петров. — И давайте уже двигаться дальше. Комитет ждёт.

Он сдвинул распечатку ближе к Демьяну, чуть толкнув листы, будто подчеркивал — у тебя нет выбора.

— Подписывайте.

Петров почти не моргал, взгляд стал каменным. Металлическая ручка лежала на столе, чуть в стороне от стопки бумаг — тяжёлая, с ледяным отблеском, как хирургический инструмент.

Демьян взял её двумя пальцами, как чужую вещь. Кисть дрогнула, будто тянет не ручку, а якорь. Бумаги перед ним лежали ровно, аккуратно, каждая строка — как линия в приговоре.

— Я всё ещё считаю, что это ошибка, — сказал он, не глядя на текст. Голос стал ровным, глухим, будто шел из глубины пустой комнаты. — Если что-то пойдёт не так — на вас это тоже будет.

Женщина в чёрном подалась вперёд, глаза сузились, тон стал ледяным:

— Если что-то пойдёт не так, доктор Ларин, ответственность будет общей. Но задержки — на вас. Так что, может быть, не будем усложнять ситуацию?

Он поднял взгляд, долго смотрел ей прямо в глаза.

— Вы сейчас угрожаете?

— Я констатирую факты, — спокойно ответила она, не меняя выражения лица.

Петров чуть наклонился ближе, его голос стал ниже, почти шёпотом, но в комнате было так тихо, что каждое слово прозвучало ясно.

— Подписывайте, Ларин. Или найдём того, кто подпишет вместо вас. Ты знаешь, что это значит.

Петров говорил спокойно, почти устало, но в голосе скользнула такая прямота, что спорить было бессмысленно. Демьян замер, пальцы на холодном металле сжались до белых костяшек. Мысли стучали глухо, как молотки: «Замена. Потеря доступа. Потеря лаборатории. Потеря данных. И всё погибнет — моя команда, мои люди, мои разработки».

— То есть шантаж? — спросил он, едва слышно, глаза не поднимал.

— Назови как хочешь, — Петров не дрогнул ни взглядом, ни тоном. — Нам нужно решение. Сейчас.

Тишина в комнате становилась почти физической. Никто не двигался, даже дыхание будто стало реже. Где-то наверху повернулась камера, объектив медленно наводился прямо на Демьяна, фиксируя каждое движение, каждую тень на лице.

Он смотрел на протокол: строки были беспощадно просты, без лишних слов, как протокол вскрытия. «Фаза ускоренной мутации», «эксперименты на животных моделях», «допустимые риски», «ответственный руководитель». Его имя стояло там — чёрным по белому, прямо напротив пустого поля для подписи.

Демьян сжал ручку, кисть едва заметно дрогнула. Он не видел лиц, не слышал шороха бумаг — только тупой гул воздуха из вентиляции, словно всё вокруг было в каком-то безвоздушном мешке.

— Я не хочу этого, — сказал он тихо, и в голосе не было ни страха, ни упрёка — только усталость.

— Никто не хочет, — отозвался Петров, не моргнув. — Но нужно.

— Нет, — Демьян чуть выпрямился. — Это нужно вам.

Ратнер раздражённо стукнул по столу, жест был резкий, будто он хотел разрушить эту тягучую тишину.

— Господи, да сколько можно! Мы работаем в реальном мире, а не в ваших академических фантазиях! Подпишите уже и займитесь делом!

Ратнер почти не скрывал раздражения, ладонь с силой опустилась на стол, по поверхности разошлись едва заметные круги, как по воде. Взгляды вокруг стали нетерпеливыми, кто-то сжал губы, кто-то смотрел на Демьяна так, будто ждал от него последнего жеста.

Демьян медленно выдохнул, воздух резанул лёгкие, в голове звенело только одно: «Если не я — подпишет кто-то другой. И тогда у меня не будет даже шанса увидеть, что произойдёт. Лучше остаться внутри системы, чем смотреть снаружи, как всё рушится».

Он поднял руку, подвёл металлическую ручку к линии подписи, остановился на долю секунды, будто надеялся, что кто-то скажет «стоп», кто-то предложит выход, но комната была тиха и пуста на сочувствие.

Петров произнёс почти шёпотом, но каждое слово звенело в ушах:

— Давай, Демьян. Никто не ждёт героизма. Ждут результата.

— Героизма от меня никто и не увидит, — сказал Демьян, едва заметно усмехнувшись.

И поставил подпись.

Глухой, короткий звук — шарик ручки прошёл