Король как будто оправдывался перед самим собой, понимая, что если бы не его вмешательство, Скопин возможно до сих пор торчал бы в Литве великим князем, даже не ведая о судьбе своего царственного родственника. Уж тамошние магнаты вполне могли бы оградить его ото всех новостей с родины или хотя бы от нежелательных.

— Он не понёс ни одного поражения, — поддержал его Горн.

— С ним будет сложно справиться, — продолжил король, — но ведь когда-то все терпят поражение. И грядущая битва ничем не хуже любой другой.

С этими словами он развернул коня, дёрнув повод слишком резко, отчего скакун его недовольный грубостью седока всхрапнул. Его величество не обратил на недовольство коня ни малейшего внимания, сейчас все его мысли занимало грядущее сражение и его главный противник в нём, тот самый пресловутый герцог Скопин.

[1] От шведск. Koppar — медь

[2]Люнет (фр. lunette — «лунка»), стрелка — открытое с тыла полевое или долговременное укрепление, состоявшее не менее чем из трёх фасов: двух фланковых, или фланков (боковых, прикрывающих фланги), и одного-двух напольных, или собственно фасов (обращенных непосредственно к противнику)

Я ожидал стояния, как под Москвой два года назад, когда мы вынуждали Сигизмунда Польского напасть на наш лагерь, а тот медлил, собираясь с силами. Вот только позиции для шведской армии генерал Книпхаузен сумел подготовить до прибытия основных сил во главе с самим Густавом Адольфом. Выбить Книпхаузена из Медного без слишком больших потерь возможности не было, да и не нужна была мне пустая победа над шведским авангардом. В этой битве нужно разбить не только королевскую армию, но самого короля, выбив у него почву из-под ног. Только тогда разбираться с Псковом и Великим Новгородом будет намного проще. Вот только всё это после Земского собора, а о нём я предпочитал сейчас не думать вовсе. Что там будет, и как всё сложится, сейчас совершенно не важно, надо сосредоточиться на победе здесь и сейчас, выбросив всё лишнее из головы. Что и старался делать.

Как и я Книпхаузен перерыл всю округу села Медного, и теперь казалось, будто в окрестностях Твери развлекалось целое стадо бешенных кротов, которые не оставили ни клочка ровного пространства. Конечно, это было не так, и места для полевого сражения оставалось достаточно, однако всё же поработали и я, и Книпхаузен на славу. Фланги позиций обеих армий прикрывали не крепостцы, но современные редуты и люнеты, ощетинившиеся стволами пушек, а в нашем случае, там сидели ещё и затинщики. Затинная пищаль артиллерией не считалась, и потому я смог забрать из Москвы всех затинщиков, что только были в ополчении. В боях они пока участия не принимали, так что станут крайне неприятным сюрпризом для врага.

Как и чугунные шары гранат, которые в русском войске звали на гишпанский манер гренадами. Они отлично показали себя в сражении на Валдае, где были наголову разбиты передовые отряды Книпхаузена, которыми, как выяснилось, командовал мой старый знакомец ещё по Клушину Пьер Делавиль. И теперь ими вооружили не только конных самопальщиков, но и выдали по суме с пятью штуками самым рослым из пеших пищальников, которых стали именовать гренадерами, причём даже без моей подсказки. Гренадерами именно через «е», а не через «ё», как я привык думать о них, однако раз гренада, то солдат с ней гренадер. Таких было по два человека на сотню, и вовсе не потому, что рослых мало, просто гренад тех сделать успели не уж много, к сожалению. И учить обращаться с ними приходилось мало кого, ведь на то же обучение приходилось тратить драгоценные гренады, но без этого никак — недостаточно умелый в обращении с гренадой солдат может куда больше вреда своим нанести, нежели врагу, если она взорвётся не среди врагов, а среди его товарищей по строю или же упадёт под ноги прикрывающим их пикинерам.

Конечно, ни я, ни, уверен, Густав Адольф не считали, что армия готова к сражению, вот только торчать дальше в не таком уж большом селе Медном шведский король уже не мог, и спустя пять дней после Успения Богородицы[1] вывел армию в поле и повёл её к Твери.

Я не без опаски и с уважением глядел на ровные ряды шведской и наёмной немецкой пехоты, на прикрывавших фланги рейтар с кирасирами. На пушки, которые открыли сражение, обрушив на наши позиции настоящий шквал огня и чугуна. Им тут же ответили наши орудия, палили также часто, но куда более метко, потому что пушкари под руководством Славы Паулинова уже пристрелялись и знали, куда палить. Шведы же такой возможности были лишены. И всё же пушки не решали исход сражения, хотя удачные попадания и случались, унося порой по десятку вражеских жизней. Ядра прокатывались через плотный строй пикинеров или мушкетёров, оставляя в нём кровавые просеки. Однако шведские унтера не даром ели свой хлеб и получали серебро, они быстро восстанавливали порядок, строй смыкался и двигался дальше, не обращая внимания на потери. Порой как будто спотыкались на лёгкой рыси кони рейтар, и всадники их летели из сёдел наземь, кони же с переломанными ногами валились рядом. Вот только редко когда одно ядро стоило жизни больше чем одному рейтару или хаккапелиту, поэтому и палили по флангам куда реже, чем по центру, где шла пехота.

— Когда наши в бой пойдут? — подъехал ко мне Пожарский. — Свеи скоро у этих твоих, Михаил, земляных укреплений будут, а наши пешие ратники никуда не идут.

— Пускай попробуют свеи взять те укрепления, — ответил я, — а там видно будет, куда нашим полкам бить.

— Так ведь весь наряд потерять можно, — удивился Пожарский.

Он не привык к тому, что пушки можно выдвигать вперёд, не прикрывая их пехотой вовсе. Конечно, в редутах и люнетах сидели стрельцы, привычные к войне из-за укреплений, однако их по мнению князя было слишком мало, чтобы отбиться от такой массы свеев, как та, что шла на них сейчас.

— Драться-то на укреплениях будут не со всем свейским войском, — пояснил я ему, — а лишь с теми, кто подойдёт. Остальным места не хватит просто.

Гуляй-город, конечно, был настоящим прорывом в фортификации, который пускай и повторял тактику чуть ли не двухсотлетней давности, однако не был слепым копированием, но развитием идеи. Не просто выставленные в круг сцепленные друг с другом обозные