— Держаться! — надрывал голос Лапси. — Держать строй!

Офицеры и унтера вторили ему. Им не особо и нужны были его команды, все и так хорошо знали, как воевать. Однако если прежде враг лишь наскакивал на строй пикинеров, то теперь московиты с татарами не спешили отступать для новой атаки. Они носились вокруг строя, рубили саблями по пикам, пытались достать мушкетёров, которые выступали вперёд без команды, чтобы пальнуть по врагу с убойной дистанции. И всё это время московиты вместе с татарами буквально засыпали шведский строй стрелами из луков. Из пистолетов палили редко, мало кто из детей боярских был так ловок в обращении с этим оружием, чтобы перезарядить его на всём скаку. Такому учили рейтар, но всадники поместных сотен себя ими ровней не считали, и на рейтарскую науку глядели косо. Сами, мол, с усами и воевать станем, как привыкли. Но сейчас и этого хватало.

Дворяне и дети боярские из конного войска Пожарского получили свой бой. Он шёл сразу на обоих берегах Кички и кровь людская лилась в её воды, окрашивая тёмно-бурым. Трупы людей валялись на берегу и посреди реки, обмелевшая водами Кичка не могла утащить их вниз по течению. Кони бились в агонии, скакали в панике вращая большими своими глазами, потеряв седоков. У многих скакунов сёдла и крупы были в крови, не понять даже чьей именно — седоков ли, их товарищей или врагов.

В том бою на реке Кичке не было победителей или побеждённых. Он просто закончился. Сперва ушли всадники поместной конницы, осаждавшие так и не сдавших позиций и продолжавших крепко стоять свейских пеших солдат. Когда у татар подошли к концу стрелы, они первыми вышли из боя, за ними поспешили и дети боярские. Кони притомились после нескольких часов скачки и рубки, а ведь войску ещё к Торжку уходить, как бы скакуны спотыкаться от усталости не начали. Мало у кого из детей боярских заводные кони есть, почти у всех лишь один, и для боя и для дороги.

Почти по той же причине сошла на нет и жестокая конная рубка на правом берегу Кички. Люди просто устали убивать друг друга. Даже у ненависти бывает свой предел, и до него дошли русские со шведами, дравшиеся на топком речном берегу не один час. Руки опустились сами собой, и две конных рати разъехались, давая друг другу уйти. Этот бой ничего не решал, время для ненависти, что сжигает нутро, ища выход, что толкает убивать и убивать, покуда рука саблю держит, ещё придёт. Не сегодня, но скоро. А пока князь Лопата Пожарский вместе с Иваном Шереметевым уводили людей от Кички. Де ла Вилль же приказал шведским кавалеристам отступать к мосткам, а хаккапелитам переходить неглубокую речку вброд.

Так закончился бой на Кичке. Жестокий, кровавый и по большому счёту бессмысленный, потому что ничего кроме потерь обеим войскам он не принёс. Если не считать чести, за которую и дрались в тот день дворяне и дети боярские.

После него выборные люди к Пожарскому больше не ходили, не требовали ещё одного боя. Крови на Кичке нахлебались все так, что надолго хватило. Аж до самой Твери.

[1] Сажень «мерная» (она же поздняя «маховая») = 2,5 аршина = 40 вершков ≈ 177,7 см — стандартная русская мера до введения «казённой» сажени

Глава тридцать

Вторая…у Твери сеча велика бысти

«…у Твери сеча велика бысти», такими словами начал своё описание сражения под стенами Твери келарь Авраамий в своей книге, которую написал в стенах Троице-Сергиева монастыря. Он начал труд свой ещё в Ярославле, но ни с кем не делился не то что его промежуточными результатами, даже никому не говорил о нём. Однако именно эти слова как нельзя лучше подходили к тому жестокому сражению, что прогремело под Тверью в середине августа семь тысяч сто двадцатого года от Сотворения мира.

Началось всё спокойно, даже размеренно. Подошедший-таки к Твери авангард генерала Книпхаузена, с которым несколько раз сталкивался князь Пожарский со своей конной ратью, однако всерьёз задержать его так и не смог, остановился в богатом селе Медном, которое раскинулось на обеих берегах реки Тверцы. Мне предлагать укрепить его, сделав передовой крепостью на пути шведской армии, однако я, поразмыслив, отказался от такого решения.

— Не стоит нам силы дробить, — заявил я воеводам. — И так в Москве уже людей оставили, коли снова подробим войско, так нас запросто по частям побьют.

Многие были со мной под Смоленском, когда во многом из-за того, что Сигизмунд Польский разделил свою армию, нам удалось одолеть его. Держись он единым кулаком, бог весть как бы дело пошло. Повторять его ошибку я не собирался, и потому укреплял как мог ближние окрестности Твери, готовясь дать там решительный бой Густаву Адольфу.

Сама Тверь должна стать нашим последним оплотом обороны. Именно на её стенах поставили самые мощные пушки, захваченные после битвы под Торжком. От них мало толку в полевом сражении, слишком уж медленно перезаряжаются, да и громадные снаряды их эффективны против укреплений, а не против шагающего по полю боя врага. Даже в пехотный полк из такой большой пушки можно разве что случайно попасть. Подавлять вражеские батареи с их помощью тоже сложновато, по той же причине, да и против земляных укреплений громадные ядра таких пушек почти бесполезны. Это не гуляй-город крушить, шведы умеют строить укрепления, против которых мало эффектны все орудия кроме разве что мортир. Вот только мортир у меня и не было. Скажут своё слово большие пушки если всё пойдёт совсем скверно и начнётся осада — вот тогда-то они и покажут на что способны, но я искренне надеялся, что до этого не дойдёт, и сделал для этого как мне тогда казалось всё возможное.

Вместо малых крепостиц я приказал строить укреплённые только спереди реданы и флеши,[1] соединённые друг с другом валами, укреплёнными кольями. Валы получились невысокие, но и чтобы такие взять врагу придётся хорошенько постараться. Конструкцию укреплений я почерпнул из книги принца Оранского, которую мне читали ещё в Литве, и памяти своей прошлой жизни, на военной кафедре нам рассказывали о них, пускай и не слишком много, всё же готовили артиллерийских офицеров. Применить такие в Коломенской битве я не мог, потому что тогда поле боя готовил князь Хованский, который ни о чём подобном просто не знал, я же торчал в Москве и