праздновал вместе с царём новый год. В укрепления посадили стрельцов, им там воевать привычней будет, и поставили всю нашу артиллерию, кроме полковых четвертьфунтовок, которые катают вместе с пехотой. Укрепления эти перекрывали тракт, ведущий из Медного к Твери, ведь другой дороги нет, и наступать шведы будут именно оттуда.

Вернувшимся конным ратникам князя Пожарского устроили приём как самым настоящим победителям. Не важно, что сделать они смогли немного, но ведь задержали шведов, да и побить их смогли не раз. А что крови это стоило православной, так ведь война — без кровопролития никак. Ратников на несколько дней отпустили в Тверь, каждому щедро заплатили за поход, поэтому им было на какие шиши разгуляться в городе.

Один лишь князь Пожарский, несмотря на приём, остался мрачен. От награды отказался, попросив разделить её между меньшими воеводами, и попросил меня о разговоре.

— Понял я теперь, — первым делом сказал мне князь, — отчего так опасаешься ты свея. Силён он, зело силён. Я вот бился с ним сколь раз, и силой и обманом взять пытался, а он прёт да прёт. И это ведь не главные силы его, Михаил, это ж только передовой полк.

— Ты много сделал, Дмитрий Михалыч, — заверил его я, ничуть не кривя душой. — А что остановить не смог, так и приказа такого тебе не было, и не смог бы ты даже со всей конной ратью остановить передовой полк. Разве что положил бы всех в большой сече, так от того толку бы не было никакого.

— Была сеча на Кичке, — возразил Пожарский, — большая и кровавая. Войско свейское разделилось, на одном берегу конные на другом пешие. С обоих концов били его мои люди, а всё без толку. В тылу пехота стоит, на переднем краю конница с нашей рубится. Кичка та кровью текла, по трупам её, говорят, после перейти можно было, ног не замочив.

— И чем всё кончилось? — спросил я, хотя и отлично знал всё из его же отписки, которую гонец доставил через несколько дней после того боя.

— В тылу свейском татары расстреляли все стрелы да и ушли, — ответил Пожарский, ему надо было выговориться, и я не прерывал его, — а с ними поместные, не сумев побить да потоптать свейскую пехоту. На другом же берегу просто разошлись, устали убивать друг друга, и отступились. Наши прочь от Кички, а свеи на свой берег.

— Знать, надоумил Господь вас, — решительно заявил келарь Авраамий, который тоже присутствовал на встрече, — потому как без толку кровь лить даже лютеранскую Господу неугодно. Ты, Дмитрий, людей сберёг и привёл, сколь Господь попустил, обратно к Твери, чтоб и дале свеев злокозненных бить.

— Может и так, отче, — кивнул ему Пожарский, — может и так, да только бить их одной конницей да самопальщиками не выйдет. Прав ты был тогда, в Нижнем, Михаил, когда пехоту у нас заводить стал совсем новую. Я тогда грешным делом сомневался, считал, она супротив ляхов с их конницей хороша да и только, а свеев и так побьём. Но теперь вижу, прав ты был, нет у меня более в тебе сомнений. Прости меня, Михаил, что были.

— Не за что тебе прощения просить, Дмитрий Михалыч, — такие разумные слова дались мне непросто, как бы то ни было, а слышать, что в тебе сомневаются не слишком приятно, — сомневаться с воеводе своём всегда надобно, и не слепо идти за ним, но доверяя, своим разумом понимать приказы, решать оправданы ли они или же, быть может, воевода по глупости или же по какой иной причине войско к гибели ведёт.

На этом мы с Пожарским расстались в тот день, и он отправился-таки на отдых, который ему после долгого похода требовался ничуть не меньше, чем любому ратнику в из его конного войска.

Одними реданами и флешами, впрочем, я не ограничился. Воевать придётся в поле, это я понимал, как и остальные воеводы ополчения, что отправились со мной к Твери. Конечно, мне предлагали засесть в самом городе, мол, там нас не взять и за год никакой армии. Тверь город крепкий, а при нас ещё и пушки большого государева наряда. Да и блокада нам не грозит — город вполне можно снабжать по Волге прямо из Нижнего Новгорода. Собственно, именно так и шли теперь припасы в ополчение. Сперва Волгой до Твери, а оттуда уже по тракту к Москве и осаждающей Кремль части войска.

— Густав Адольф не дурак, — покачал головой я в ответ на это предложение, — он в осаду сядет, посидит до осени и уйдёт восвояси, к Великому Новгороду, а как нам по осенней распутице воевать его. Делагарди из Кремля выйдет, согласится на все наши условия, коли узнает, что король отступил.

— Так выходит всей войне со свеем конец, — усмехнулся Иван Шереметев.

— И ополчению вместе с нею, — добавил я.

— Так ведь собор же будет, — недоумевал тот, похоже, вполне искренне. В отличие от младшего брата он был более воином нежели политиком и не умел играть на публику так же хорошо, как Василий. — Царя выбирать станем, да и остальное устройство земли тоже решать…

— Вот именно, — кивнул я, — не до войны станет. А в Пскове вор, в Великом Новгороде свеи закрепятся. Как-то их воевать будет на тот год?

— Трудненько, — признал Иван Шереметев.

— И купцы нижегородские деньгу уже не дадут на ту войну с прежней охотой, — добавил Репнин.

Кузьмы Минина с нами не было, он остался под Москвой, потому как там нужнее был, однако все понимали, что он бы поддержал нижегородского воеводу. Уже сейчас энтузиазм купцов сильно подугас, и с деньгой они расставались всё менее охотно. Поток серебра не иссяк, конечно, но и не сильно пополнился после того, как в ополчение вошёл вологодский воевода Роща Долгоруков, и тамошние купцы начали слать деньги. Наверное, им удалось вытрясти серебро из Ульянова-Меррика, иначе мы бы вряд ли от них дождались хотя бы ломанной полушки.

— Там уж царь свея воевать должен будет, — заявил я, — и налог на ту войну собирать. А ты, Иван, сам знаешь, как торговый люди налог платить любит.

Шереметев невесело усмехнулся. Прижимистость купцов всем была известна очень хорошо, мало у кого из них зимой можно было снега допроситься. Особенно ежели