видел, что нужно лишь немного дожать врага, и он побежит, а это стоит любого риска. — Начальные люди, не спать! Заряжай!

И урядники принялись командовать, а ошеломлённые, уже готовившиеся кинуться к конями самопальщики, принялись спешно перезаряжать пищали.

— Это уже не безумие, — протянул Густав Адольф, — это — самоубийство.

Однако Алябьев и не думал командовать отступление. Не был муромский воевода ни безумцем ни тем более самоубийцей — он видел шанс, и был готов воспользоваться им. Рискнуть всем, чтобы остановить атаку на передовые укрепления. И на этот риск, вполне осознанный, он был готов идти. Вот только насколько тот окажется оправдан, станет ясно очень скоро.

Конные пищальники не подвели его. Они чётко и уверенно выполняли команды урядников, готовясь к новому залпу. И как только у всех пищали были заряжены, фитили тлели, закреплённые в жаргах, а пороховые полки только и ждали, чтобы их открыли перед залпом, урядники едва не хором проорали команду: «Пали!», растягивая «а», чтобы услышали и поняли её. Тут же строй в третий раз окутался облаком порохового дыма, и несколько сотен пуль ударили в дрогнувших, как говорится, потерявших сердце свеев. Вот тогда стал ясен рискованный замысел Алябьева, потому что он полностью удался.

Строя у шотландских наёмников и финнов уже не было, после отступления от валов и двух залпов московитских драконов, роты приводили в порядок унтера привычными методами — окриками, ругательствами и зуботычинами, потому что нет порой лучшего средства, чтобы привести солдата в чувство, нежели кулак в зубы. Вот только третий залп похоронил все их усилия. Солдаты не выдержали и побежали. Слишком велики оказались потери от трёх залпов московитских драконов. И побежали они прямо на скачущих рейтар Остготландского и Упландского полков, заставляя тех сдерживать коней, натягивать поводья, из-за чего разгорячённые быстрой рысью скакуны нередко вскидывались на дыбы и молотили копытами в воздухе. Иные из рейтар и не подумали останавливаться и на всём скаку врезались в бегущих солдат, сбивая их конями, а кое-кого и затаптывая насмерть. Но прорваться через в беспорядке отступающих шотландцев с финнами не сумели, и вынуждены были останавливаться, чтобы не сильно оторваться от товарищей, решивших не губить пехоту и сдержать коней.

Ну а пока рейтары замешкались, а офицеры их вместе с пехотными наводили хоть какой-то порядок, Алябьев велел своим людям садиться в сёдла. Конные самопальщики сделали своё дело. Дальше оставаться на поле боя им было слишком рискованно, и риск этот уже не был оправдан.

Алябьев вернулся в наш стан героем, иначе не скажешь. Без потерь, не считать за потери, пару захромавших коней, остановить атаку на передовые редуты, это ли не настоящая победа. Он сиял, как новый алтын, правда, мне было что сказать ему по поводу риска. Ведь по лезвию бритвы ходил, чуть замешкайся его пищальники или же окажись враг чуток крепче, всё пошло бы прахом. Против двух рейтарских полков конным самопальщикам не выстоять ни пешими ни в седле. Сметут и растопчут. Однако удача была на его стороне, и потому ничего ему говорить я не стал — победителей, даже в столь малом, не судят.

Тем временем, оправившись от атаки конных пищальников, шведы получили подкрепление и снова пошли на штурм передовых редутов. До их падения оставалось меньше часа, что мне ясно дал понять Пожарский.

— Ежели не двинемся сейчас, — прямо высказался он, — так свеи первую линию укреплений возьмут.

— Ты помнишь, Дмитрий Михалыч, — без особой нужды напомнил ему я, — что драться мы будет не перед, а за редутами, когда свеи их сумеют-таки взять.

— Люди там гибнут, — гнул свою линию Пожарский, — а мы тут торчим без дела.

Конечно, он был прав, и возможно стоило повести в атаку пехоту, однако редуты ещё держались, и вели огонь по врагу. А значит наступление всей армии Густава Адольфа тормозится. Пока не будет покончено с нашими редутами, он пехоту и тем более кавалерию вперёд не пошлёт. Атаковать наши боевые порядки через проходы, оставленные между передовыми укреплениями стал бы лишь полный безумец, а уж безумным шведского короля никто назвать не мог.

— Атака конных самопальщиков их ободрит, — продолжал натиск князь, — но надолго ли. Коли не увидят, что войско им на выручку идёт, сами сердце потеряют, как недавно свеи. Быть может, и не побегут, но драться уже в полную силу не станут, коли поймут, что их аки агнцев в жертву приносят.

Я выругался про себя, однако поспорить с доводами Пожарского было сложно, да и нечего мне было ему возразить. Лишь согласиться, и командовать войску наступать. Уж это-то точно вселит уверенность в дерущихся на редутах стрельцов.

— Играть общий сигнал к наступлению, — велел я. — Идти медленно, сохраняя порядок. Малый наряд катить вместе с полковым.

Завоеводчики, которых у меня теперь было с десяток, если не больше, галопом умчались к младшим воеводам и головам, передавать мой приказ. И спустя четверть часа или быть может чуть скорее всё наше войско медленно двинулось вперёд.

Шагали полки нового строя, мерно покачивались поднятые к небу долгие списы пикинеров, разбитые на полусотни пищальники шли рядом с ними, неся на плечах оружие, а в левой руке у каждого уже курился дымком длинный фитиль. Катились пушки малого и полкового наряда — раз уж я решил воевать от обороны, так оно мне привычней, то эти орудия сыграют свою роль. Сдерживая коней ехали на флангах сотни поместной конницы и рейтары. В центре же гордо выступали наши гусары — конные копейщики с неизменным Лопатой-Пожарским во главе. Уже не одного его и князя Шереметева к седлу было приделано гусарское крыло, многие из конных копейщиков, особенно начальных людей, обзавелись такими же. Куда скромней выглядели конные самопальщики, но они-то в отличие от остальных всадников сегодня уже дали врагу прикурить да так что только дым коромыслом. Отдельно, подальше на левом фланге ехали татары, было их много, ехали они привычными чамбулами, без строя, однако само количество их производило впечатление. Узнав о том, что под моим командованием всякому сопутствует удача уже не только касимовцы, но и ногайцы из Белгородской орды, недавнего союзника моего свергнутого с царства дядюшки, шли в ополчение за ясырём и трофеем. Я брал всех, таков был уговор с крымским ханом, вот только использовать татар мог по своему разумению и за потери среди них никак не отвечал. Чем, откровенно говоря, и собирался воспользоваться.

Когда