на табурет, глянул на стену — там висел старый, облупившийся плакат: красные буквы, когда-то зловещие, теперь стерлись до кирпичного, тусклого: «Бдительность — наше оружие».

— Вот уж правда, — пробормотал он, почти не шевеля губами. — Оружие… только по своим стреляет.

Рука прошлась по лицу — сухо, жёстко, словно по корке хлеба: кожа огрубела от холода и тревоги.

— Иван… — выдохнул он куда-то в ночь, не надеясь, что его услышат. — Господи, Иван, ну зачем ты полез к ним? Я ж говорил — просто сожги… просто сожги…

Шорох одеяла. Женя зашевелился, открыл глаза, на миг задержался между сном и явью — лицо бледное, тонкое, глаза ищут Артёма в темноте, будто чего-то ждут, как всегда ночью, когда мир кажется особенно хрупким.

— Вы с кем? — спросил он, с трудом разлепляя веки, голос — глухой, застрявший между сном и тревогой.

— С собой, — тихо ответил Артём, почти не дыша, будто боялся вспугнуть остатки сна. — Засыпай.

— Опять не спите? — Женя поёрзал под одеялом, бросил короткий, внимательный взгляд. — Потом посплю.

— Всё из-за него, да? — Женя сел, сонно потянулся, зевнул, уткнувшись подбородком в колени. — Которого забрали. Я слышал, соседка говорила во дворе.

— Ты не должен это слушать, — резко, чуть тише обычного. Артём опустил глаза, разглядывая собственные руки.

— А что, неправда, что его увели? — Женя смотрел не на него, а в сторону двери, будто там кто‑то мог появиться, если произнести это вслух.

Тишина вытянулась между ними, густая, как промозглый дым от печки.

— Правда, — наконец сказал Артём. Губы шевельнулись медленно, с усилием, как если бы приходилось откусывать слова от самого себя. — Только не надо про это. Не думай.

— А вы боитесь, что и нас?.. — голос Жени был неожиданно взрослым, осторожным.

— Нет, — твёрдо, чуть грубее, чем хотел бы. — Не тронут.

— А я видел, — вдруг сказал Женя, совсем тихо, — как тот, Степан, в окно смотрел. Долго. На вас.

— Я знаю, — не стал спорить Артём.

Женя замолчал, обнял колени, глядя в пол — плечи напряжённые, подбородок уткнулся в колени. За окном ещё долго потрескивал снег, а в комнате царила та зыбкая тишина, которую не хотелось нарушать ни одним движением.

— Он злой. Когда мимо проходит — будто холодно становится.

— Просто человек такой, — сказал Артём, опуская взгляд, будто разглядывал пыльные трещины на полу.

— Нет, — упрямо мотнул головой Женя. — Он не человек.

Артём криво усмехнулся, по-зимнему, с усталой тенью на губах.

— Ещё какой человек. Только слишком правильный. Таких теперь любят. Им всё можно, им всё объяснят. Они — как витрина. Безупречные.

— Вы злитесь на него?

— Я злюсь… на себя, — прошептал Артём, сжав руки в замок, будто пытался что-то удержать внутри, не выпустить наружу.

Женя приподнялся, посмотрел на него с недоумением, в котором смешались и тревога, и детская попытка понять что‑то очень взрослое.

— А вы-то при чём?

— Потому что я его предупредил, — тихо, будто жалуясь кому‑то далёкому, сказал Артём. — Ивана. Я сказал: не ходи к своим, не носи, не говори. Он испугался. Мог сжечь, мог выбросить, а, может, пошёл и сдал, чтоб выжить… А я… я думал, что спасаю.

— Но вы же не знали, — осторожно заметил Женя. — Вы же не хотели…

— Хотел, — коротко перебил Артём. Голос его сел, стал совсем другим, тяжёлым. — Хотел, чтобы всё было тихо. Чтобы без бед. Чтобы… без крови. А вышло наоборот.

Он закрыл лицо ладонями, словно этим мог скрыться от собственной памяти, спрятать горечь и усталость, которые за эту ночь стали будто частью его самого.

— Знаешь, в этом городе доброта — как клеймо, — выдохнул Артём, не поднимая головы. — Если хочешь выжить, не высовывайся. Не помогай. Не жалей. Только так доживают до весны.

Женя долго молчал. Тень от его лица легла на пол рядом, чуть дрожала. Потом он поднял глаза, в которых не было ни детства, ни привычной наивности — только какая-то тихая, сухая усталость.

— А вы всё равно помогли, — сказал он. Просто и твёрдо.

— И что из этого вышло?

— Ну… нас же вы не бросили, — ответил Женя, потупившись, будто сам удивился собственной храбрости.

Артём чуть приподнял голову, встретился с ним взглядом.

— Это другое.

— Нет, не другое, — упрямо, но тихо возразил Женя. — Он, может, и испугался, но вы всё равно правду сказали. Он сам выбрал, дядя Артём.

— Ребёнок ты, — устало вздохнул Артём, сжав переносицу пальцами. — Тебе не понять.

— Понять можно всё, если хотят убить, — хрипло ответил Женя, будто отдавая долг всем неразобранным ночам, в которых всегда оставалось место страху.

Боря заворочался, сонно буркнул что-то невнятное, затих, вновь уткнувшись в подушку.

— Не ссорьтесь… — прошептал он сквозь сон.

Артём подошёл, бережно поправил на Боре одеяло, провёл ладонью по его жёстким волосам, задержавшись на миг, будто черпал от этого движения силы.

— Спи, маленький. Всё хорошо, — шепнул он, сам не веря в эти слова.

Женя следил за каждым его движением, моргая медленно, будто боялся упустить хоть миг этого непрочного покоя.

— Вы же не уйдёте? — спросил он вдруг, глухо.

— Куда? — Артём устало улыбнулся краешком рта.

— Ну… вдруг опять придут эти… с фонарями, — сжалился Женя, подбирая слова, будто те могли защитить лучше любых замков.

Артём посмотрел на окно — в тусклом отражении дрожал огонёк печи, плясал по стеклу, смешиваясь с собственной тенью. За этим огоньком была ночь, двор, и чья‑то осторожная, всё ещё не отпущенная зима.

— Если придут, — сказал он тихо, не оборачиваясь, — будем делать вид, что спим.

— А если не поверят? — голос Жени был еле слышен, будто он боялся, что даже стены запомнят этот вопрос.

— Тогда будем молчать, — просто, как будто это — инструкция к жизни, добавил Артём.

Он снова сел у печи, сложил руки на коленях. В комнате было темно, только рыжий отблеск на кирпиче и на полу, где лежали мальчишки, вытянутые друг к другу, будто искали спасения в тепле.

Женя лёг, закрыл глаза, но было видно — не спит. Минуту они оба