«Опять ты», — привычно мелькнуло в голове, как старый сигнал, который больше не удивляет.

Тень не шевелилась, не дышала. Только изнутри, прямо за лбом, встал голос — тихий, без интонаций, чужой и родной одновременно:

«Ты не можешь спасти всех. Цикл не прерван. Совет, который ты дал, изменит ход, но не избавит от расплаты».

Артём закрыл глаза, моргнул тяжело, как от яркой вспышки. Хотелось ударить кулаком по стеклу или, наоборот, исчезнуть вместе с этим отражением.

— Отстань, — выдохнул он, почти не разжимая губ, больше для себя, чем для кого бы то ни было. — Не сейчас.

Фигура растворилась, оставив после себя едва заметный холодок и нервную пустоту. Остались только шорох снега за окном, глухой стук капающей воды из раковины — эти звуки будто подчёркивали, что всё настоящее здесь, и никуда не денется.

Женя смотрел на Артёма, чуть наклонив голову, с насторожённой детской настойчивостью.

— С кем вы говорите, дядя Артём?

— С собой, — почти буднично ответил тот, возвращаясь к столу, где картофель лежал в мутной воде. Руки сами собой взяли нож, как будто в них вернулось что-то простое, земное. — Давай, дочищай картошку. Завтра будет длинный день.

Но где-то в глубине головы всё ещё отстукивалось — глухо, будто из-под земли, этот голос без возраста, без окраски, из другого времени:

«Каждый совет, данный из страха, — это новая нить судьбы».

Глава 24: Новость об арестах

Снег под ногами был как спрессованный сахар — трещал, будто бы ломался не только лёд, но и что-то внутри этого зимнего двора. Холод пронзал так, что даже воздух казался тяжёлым, хрустящим, будто стеклянная вата. Артём шёл осторожно, втянув голову в воротник, к покосившемуся сараю, где за ночь обледенели доски и нависали потрескавшиеся сосульки. Из-под ворот лениво тянулся пар — кто-то недавно топил печку, запах дыма цеплялся за одежду, смешивался с морозом.

У мусорных баков стояла Мария Никитична — спина круглая, лицо спрятано в сером, закопчённом платке. Руки — красные, как будто обожжённые, греет, поднося к лицу и тяжело дышит. В глазах тревога, в движениях — суета, будто вокруг кто-то постоянно прислушивается.

— Мария Никитична, — окликнул Артём негромко, чтобы не разносилось дальше мусорного сарая. — Что случилось? С утра люди шепчутся, будто кого-то увели.

Соседка вздрогнула так, что на миг показалась совсем маленькой, чужой среди этого двора. Повернулась медленно, оглянулась по сторонам, как ворона, что только что заметила опасность.

— Господи, вы ж не слышали? Печатников ночью забрали. Всех. Троих сразу, — голос у неё сбился, сорвался на шёпот.

— Каких печатников?

— Да этих… с Садовой, там где типография была. Ивана тоже, Петровича вашего. Соседи видели — двое пришли, один в длинном пальто, другой в шинели. Всё молча, без крика, только потом дверь настежь оставили. Мороз всю квартиру выдул.

Артём почувствовал, как что-то внутри замерло. Губы пересохли, пальцы сами сжались в перчатке, ногти впились в ладонь.

— Ивана Петровича? — еле выдавил он.

— Его, — подтвердила Мария Никитична. — Вчера вечером ещё сидел на кухне, всё что-то руками мял, бумажку крутил. Бледный был, как мел, я подумала — плохо стало. А теперь вот, — она пожала плечами, глядя куда-то мимо Артёма, — говорят, увезли в “дом на углу”.

— Кто говорит?

— Все говорят, милок. Но вы же понимаете, что значит — все говорят. Тут если один скажет, через два часа весь квартал знать будет.

— Знаю, — тихо сказал Артём. Губы стали солёными, голос прятался где-то в горле. — А за что?

Мария Никитична снова посмотрела по сторонам, даже наклонилась чуть ближе, чтобы слова не улетели в белое пространство двора.

— За стихи. Про правду и власть. Нашли у кого-то бумажку. Говорят, кто-то из них сдал, чтоб себя спасти. А кто — никто не знает.

В кармане пальто Артём почувствовал, как сжался лист бумаги — перчатка впилась в ладонь, ногти оставили след. Мороз казался слабее, чем эта мысль.

«Он, наверное, испугался. Не сжёг… Или пошёл сам. Из-за меня».

— А Степан что? — спросил он, стараясь не выдать, как подламывается голос на последних слогах.

— А что Степан? Ходит, улыбается. Вон, гляньте, — Мария Никитична кивнула в сторону мутного кухонного окна, где под потолком дрожало желтоватое пятно света. — Стоит, как всегда, как тень.

Артём поднял голову. За стеклом действительно застыла фигура Степана Игнатьевича: плечи выпрямлены, руки прижаты к бокам, взгляд цепкий, будто он с самого утра ждал этой встречи, наблюдал, как сыпется снег, как люди топчутся у баков, как тревога собирается в сугробы у подъезда. Когда их глаза встретились, Степан чуть склонил голову, а потом, не отводя взгляда, прошептал что-то в сторону, словно у него на подоконнике стоял собеседник, невидимый постороннему взгляду. Уголки губ дрогнули в полусмешке.

— Я пойду, — пробормотала соседка, торопливо поправляя платок. — А то ещё скажут, что болтаю много. Вы тоже осторожнее, Артём Николаевич. У вас же мальчики... теперь, знаете, время такое, лишнее слово — и всё.

— Да, понимаю, — выдавил он.

Мария Никитична быстро двинулась по двору — её шаги оставляли неглубокие вмятины, тут же засыпанные ветром. Только шарфик мелькнул и исчез за углом.

Артём остался стоять у сарая, чувствуя, как дыхание липнет к шарфу, намораживается, превращается в колючий иней.

Из кухни, прямо сквозь стекло, донёсся голос Степана:

— Ну что, доктор? Новости дошли, да? Быстро нынче всё расходится.

Артём повернулся, медленно, будто время стало густым и вязким.

— Какая вам разница, Степан Игнатьевич?

Степан чуть склонил голову, глаза блестели ледяным светом. — Мне? — хмыкнул. — Да никакой. Просто... вы же, вроде, с Иваном дружили. Советы ему давали. Полезные, как я понимаю.

— Вы о чём?

— А ни о чём, — спокойно ответил Степан, отодвигая форточку. Холодный пар вырвался наружу, потянулся к Артёму. — Только вот странно: после ваших советов его забрали. Совпадение, конечно. Но вы же понимаете — люди-то разное скажут.

— Хватит, — отрезал Артём, не пытаясь скрыть остроту. — Не вам судить.

— Мне — нет, — согласился Степан. — Но другим — можно.

Он прикрыл форточку. В окне осталось только его темное, будто вырезанное из ночи, очертание — неподвижное, глухое, как след на запотевшем стекле.

Артём