– Потерпи. Я сейчас чуть пожарю, не всё сразу, – Артём опустил взгляд, проверяя сковородку. — На всех хватит.

– А откуда оно, дядя? – Боря спросил почти шёпотом, но губы улыбались, тёпло и доверчиво, как у тех, кто ещё не разучился верить взрослым.

Артём обернулся, задержался на лице мальчика чуть дольше, чем обычно. В этом взгляде было что-то хрупкое, щемящее, будто в один миг стало понятно, ради чего вообще всё это терпеть.

– Сегодня в больницу принесли, – тихо сказал он, глядя мимо. – Я взял немного. Нам выделили, для своих.

– Серьёзно? – Женя засиял, будто выиграл лотерею. – Значит, теперь каждый день будет?

– Нет, не каждый, – голос у Артёма стал глухим, немного застрял в горле. – Иногда бывает. Иногда нет.

Сало с шипением легло на сковородку, мгновенно наполнив кухню плотным, жарким запахом — от него живот сводило даже у самых терпеливых. Боря сглотнул слюну и подтянул одеяло повыше, а Женя, забыв про аккуратность, заёрзал на табуретке, как котёнок, который вот-вот увидит миску с молоком.

– Ох, вкусно-то как! – Женя выдохнул, облизывая губы и не сводя глаз с подрумяненного сала. – Я и не помню, чтоб такое было.

– Было, – тихо сказал Артём, не отрывая взгляда от кастрюли. – Когда отец жив был.

Повисла короткая, странно густая пауза, будто кто-то выключил звук в комнате. Женя быстро отвёл глаза, нож глухо стукнул о глиняную тарелку. Боря кашлянул — тонко, но уже без прежней слабости, словно с этим запахом в него вливалась жизнь.

– Ешь, – велел Артём, не поднимая головы. – Давай, пока горячее, не тяни.

Женя подвинул брату миску, улыбнулся краешком рта, как будто стал вдруг старше:

– Видишь, я говорил, дядя всё достанет.

– Я не герой, – буркнул Артём, не выдержав этого доверия. – Просто сегодня повезло.

В коридоре скрипнула дверь — резким, ломким звуком, как будто ножом по стеклу. У Артёма внутри что-то сжалось, но он не обернулся. Через пару секунд в дверях появился Степан Игнатьевич — в мятой рубашке, ворот нараспашку, под мышкой тетрадь с грязным корешком. Глаза — две чёрные пуговки, острые, колючие, ловят каждый жест.

– А что это у нас тут за пир горой? – протянул он, медленно втягивая носом воздух, будто определял состав ужина по формуле. – Пахнет, как в буфете райсовета, когда там по случаю.

Артём не повёл и бровью:

– Ужин. Картошка.

– Картошка, – повторил Степан, подходя ближе, и вдруг уставился на стол. – А это что у нас такое? – ткнул толстым пальцем в сковородку, где шкворчало сало. – Тоже картошка, да?

Женя будто сжался, закрыл ладонью тарелку, не моргая смотрел в сторону двери, готовый при малейшей опасности спрятать еду хоть под стол, хоть за пазуху.

– Это… – начал Артём, чувствуя, как голос подламывается. – Это нам на работе дали.

– На работе, значит? – Степан сузил глаза, задержал взгляд. – В больнице, выходит?

– Да. Остатки с пайка, – выдавил Артём, не отрывая взгляда от стола.

– Ага, – лениво протянул Степан, вытаскивая из-под локтя потрёпанный блокнот. Листнул, щёлкнул ручкой, что-то отметил. – Вот только интересно: у вас же, доктор, пайки по приказу, для своих. Вы-то у нас не по штату, верно?

Артём замер, словно кто-то поставил его на паузу. Женя медленно опустил голову, нож выпал из пальцев, зацепил тарелку. Боря затих, жевать перестал, только глаза бегали между взрослыми.

– По приказу, – сказал Артём глухо, сглотнув. – Замещаю коллегу.

– Коллегу? А фамилию как напишем? – Степан склонил голову набок, ухмыльнулся.

– Зачем фамилию? – Артём вдруг посмотрел прямо, голос стал жестче. – Вы ведь не проверяющий.

– Может, я и не проверяющий, – протянул Степан, ухмыляясь, – а может, просто заботливый сосед. Сейчас ведь время какое: кто ворует, кто помогает. Надо разбираться, кто есть кто.

– Я не ворую, – отчеканил Артём, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы.

– Ну, это не тебе решать, – небрежно бросил Степан, склонился к столу, втянул носом запах горячей еды, будто вынюхивал, где тут фальшь.

– Масло вижу… Крупа. Да ты, доктор, прямо богатеешь. Поделишься секретом, где раздобыл? А то у наших хозяйк по талонам — неделя ни крошки.

– Всё с больницы, – Артём повторил упрямо. – Остатки.

– Остатки… – фыркнул Степан, бросил взгляд на Женю и сковородку. – Интересно, что ж у вас там за остатки такие, что даже сало в ход идёт? По талонам нынче даже шкурки не дают.

Женя не выдержал — его щеки вспыхнули, глаза блеснули:

– Мы не воруем! Это дядя принёс, он врач, ему дали!

– Женя! – Артём резко оборвал, слова прозвучали, как щелчок по рукам.

Степан приподнял бровь, усмехнулся одними уголками рта. Атмосфера на кухне словно сгустилась, пар от картошки завис в воздухе, никуда не уходя.

– Ах вот оно как, – протянул Степан, перекидывая блокнот из руки в руку. – За детей прячемся. Правильно. Народ у нас сердобольный, поверит — кому сейчас не хочется добра.

– Степан Игнатьевич, – Артём говорил медленно, будто слова приходилось выдавливать сквозь холод. – Я не обязан вам отчитываться. Это мой ужин, моя семья.

– Твой ужин, да, – кивнул Степан, не убирая пальца с потолка. – Только живём-то мы вместе, как-никак коммуналка. А если в одной квартире кто-то вдруг жирует, а кто-то по талонам — органам всегда интересно: отчего так?

Артём почувствовал, как под ладонями прилипает стол, руки вспотели, хочется вытереть о фартук, но нельзя показать, что внутри всё сжалось.

– Вы намекаете, что я…

– Я ничего не намекаю, – оборвал Степан, взгляд стал стеклянным. – Я просто фиксирую.

Он достал карандаш, с усилием выдрал из блокнота листок, что-то чиркнул, потом медленно, с нажимом, записал что-то ещё.

– Может, завтра зайду в райком, уточню, кому сейчас положены «остатки». Время такое — проверять надо.

– Делайте как знаете, – Артём старался не выдать голосом, что внутри словно провал открывается. – Я не держу.

– Сделаю, не сомневайся, – бросил Степан, щёлкнув ногтем по краю блокнота.

Женя вдруг вскочил, всё лицо залилось пятнами, но глаза — прямо в упор:

– Уходите, пожалуйста, – тихо, но так, что воздух на кухне стал гуще. – Вы мешаете