Степан усмехнулся — скользко, без настоящей улыбки, только уголки губ подрагивают.

– Смелый мальчишка. В тебя, доктор, пошёл, да? Только зря. Смелых у нас нынче не любят.

Он обернулся и медленно пошёл к двери, оставляя за собой запах дешёвых чернил и насторожённого, липкого страха.

– Приятного аппетита, семья трудящихся, – бросил Степан, задержавшись в проёме. Голос у него был усталый, почти ленивый, но в каждом слове чувствовался намёк, как заноза. Уже в коридоре он обернулся и добавил, не понижая голоса:

– Только, если что, паёк покажешь, ладно? А то ведь не поверят.

Дверь с ухом скрипнула, захлопнулась, и по кухне будто пронёсся холодный ветер. Женя плюхнулся обратно на табуретку, сжав ложку так, что побелели костяшки. Боря тихо, едва слышно сказал:

– Он злой.

– Он опасный, – Артём не сразу ответил, будто сам себе признавался в этом.

Они ели молча. Только звяканье ложек о миски и редкий стук капли, падающей где-то в коридоре, разбавляли тишину. Пар от кастрюли тёк по потолку, сало остывало на тарелках, а напряжение не спадало ни на секунду.

«Он знает. Чует всё это своим нутром. А я… сам втянул их, не уберёг», – мысли Артёма резали, как ржавым ножом, не давая вздохнуть свободно.

Женя, склонившись над столом, налил Боре ещё — аккуратно, будто оберегал каждый кусок.

– Всё хорошо будет, дядя, правда? – спросил тихо, почти шёпотом.

– Да, – сказал Артём, глядя на мутную воду в кастрюле. – Всё будет… Только теперь – потише. Лишнего не болтай.

Лампа снова дрогнула, пламя моргнуло, и на стене, прямо рядом с облезлым лозунком, на миг шевельнулась тень — длинная, как чей-то чужой след, растворяющаяся в паре.

Часть 9. Охота за артефактом. Глава 30:Слухи и записка в больнице

Коридор вытягивался, как чужой кишечник — узкий, мутный, пахнущий дешевым хлоркой, разбавленной сыростью, и ещё чем-то больнично-металлическим. Каждый шаг отдавался глухо, будто здесь всё было под ватой. Артём шёл медленно, воротник халата натёр шею, за спиной всё время чувствовалось, что кто-то смотрит. Смартфон жёг грудь — не просто вещь, а немой доносчик под рубашкой. Казалось, ещё чуть — и зашипит, заговорит сам.

– Товарищ Серов, – позвал кто-то едва слышно, почти у самого уха.

Артём обернулся — напрягся так, что пальцы побелели на папке. Антон Воронцов стоял у двери процедурной, в руках зажат толстый регистр. Лицо вытянутое, взгляд ёжится, губы стянуты в белую линию.

– Что? – Артём остановился, стараясь держаться ровно.

– Надо поговорить, – Антон шагнул ближе, сбивчиво шепча: – Слухи пошли, плохие.

– Какие ещё слухи? – у Артёма в животе что-то опустилось, хрустнуло.

– Санитар… этот, Витька, говорит, видел у тебя что-то странное. Коробка какая-то… светилась, как фонарь, в руках у тебя.

– Чушь, – бросил Артём, пытаясь улыбнуться, но вышло криво.

– Он это на партсобрании вынес, – Антон склонился ближе, будто боялся даже стены. – Прямо так и сказал: «врач Серов пользуется неизвестным прибором, похожим на заграничный».

– Господи… – Артём сжал зубы. – Да это фонарик обычный.

– Я тебе верю, – тихо сказал Антон, и глаза у него были тёмные, тёплые. – Но им — нет.

– Кто «они»?

– Комиссия. Сегодня приходил какой-то Казанков, – Антон чуть скривился. – Говорят, из управления. Ходит по отделениям, про благонадёжность интересуется.

Артём почувствовал, как будто вены под кожей наполнились льдом. Всё тело стало чужим — даже ноги перестали слушаться, сердце застучало где-то в горле, а в голове застыл один вопрос: «Кто следующий?»

– Ты шутишь.

– Хотел бы, – Антон посмотрел в конец коридора, где лампа моргала, будто ждала чьего-то сигнала. – Лидка с Витькой всё время крутятся вместе. Я слышал, как она сказала ему: «Пускай покажет свой сияющий коробок». Слово в слово, как дети — только тут не до игр.

– Сияющий… – Артём застыл, будто услышал диагноз. – Они это так и назвали?

– Да, – кивнул Антон. – Словно сказку рассказывают, только для взрослых — чтобы страшнее.

– Где она сейчас?

– В перевязочной. Только не суйся туда, понял? Не надо. Только хуже сделаешь.

– Я и не собирался.

Антон уже начал отворачиваться, но задержался на полуслове, будто что-то хотел сказать, потом просто выдохнул:

– Если он к тебе подойдёт — будь спокоен. Не отрицай, но и не показывай. Просто… делай вид, что не понял, о чём речь.

– Антон, ты же знаешь, что я не…

– Я всё знаю, – перебил он тихо. – Только от этого легче не станет.

Из глубины коридора раздались шаги — быстрые, слипшиеся. Мимо прошёл санитар Витька, не глядя, но губы его дёрнулись, как будто прятал улыбку или шептал что-то под нос. Артём сжал кулаки в карманах, пока не заныло в суставах.

Когда Антон ушёл, Артём на автомате сунул руку в карман халата. Почувствовал под пальцами что-то мягкое, сложенное — бумажка, как клочок старого бинта.

Развернул: неровные, жирные буквы, карандаш почти протёр бумагу насквозь.

«Покажи сияющий коробок, или пожалеешь».

«Пожалеешь…», — слово звякнуло, будто кто-то пальцем провёл по бокалу в пустой комнате.

Он смял записку, засунул обратно, глубже — так, чтобы не нащупать случайно. «Кто-то из своих. Или этот Степан, или Витька-санитар. Или оба заодно». Мерзкое чувство, что воздух вокруг стал липким.

Лампа над головой дрогнула, моргнула. И в тот же миг — короткая вспышка в кармане: смартфон, будто услыхав своё имя, на секунду зажёг экран, высветив серое пятно под тканью.

– Видел? – раздалось сбоку, голос будто задел за плечо, оторвал от собственных мыслей.

Лидия стояла у облупленной стены, держа поднос с ампулами, пальцы тонкие, ногти обкусанные. Свет лампы прыгал на стекле пузырьков, выхватывая блики, будто в коридоре вдруг зажгли маленькое химическое солнце. Рядом, почти сливаясь с желтизной стены, переминался санитар Витька — круглое лицо, совсем без выражения, будто из глины вылеплено и забыто доделать рот. Только глаза — узкие, тёмные, ни о чём не говорят.

– Что видел? – голос Артёма прозвучал тихо, но в нём была сталь.

– У вас что-то засветилось, – не моргая, ответила Лидия, взгляд у неё острый, прожигающий. – В кармане у вас.

Артём чуть наклонился, почти инстинктивно прикрыв бок. – Фонарик. Медицинский.

Витька хмыкнул, опуская поднос на соседний стол. – Не похож на