фонарик, – проворчал он, упрямо щурясь. – У нас таких не выдают.

– А ты знаешь, что выдают врачам? – резко бросил Артём, и голос соскользнул в раздражение, не к месту резкое.

Витька склонил голову, губы чуть дрогнули. – А чего нервничаете, товарищ Серов? – с нажимом произнёс санитар, ухмыляясь из-под маски лица. – Мы ж просто спросили.

– Работай, Витька, – отрезал он, не раздумывая, прошёл мимо, почти плечом задевая стену, чтобы отгородиться.

Дверь в кабинет врачей была приоткрыта, на краю чуть темнел мутный отпечаток ладони. За столом — Казанков: худой, собранный, словно весь сжат в резинку, чтобы не расплескаться. Серый костюм сидел на нём, как чехол на теле, отутюжен до паранойи. На лацкане алела булавка с красной звездой — тусклая, но всё ещё требующая внимания.

– Товарищ Серов, – произнёс Казанков почти с удовольствием, будто отмечая в списке галочку. – Как удачно. Я вас как раз искал.

Голос у него был ровный, спокойный, без единого излома, но от этого становилось только неуютнее. Артём замер в дверях, плечи расправил на автомате.

– Что-то случилось? – тихо спросил он, вглядываясь в тонкие губы Казанкова.

– Ничего особенного, – с лёгким скрипом поднялся тот, костюм будто вытянулся вместе с ним. – Просто беседа.

– Какая ещё беседа? – холодок пробежал по позвоночнику.

– По линии благонадёжности. Не волнуйтесь. Обычная проверка.

Казанков вновь сел за стол, ловко открыл блокнот, достал карандаш, склонил голову, будто собирался делать зарисовку с натуры.

– Тут, понимаете, сигнал поступил. Что вы пользуетесь каким-то устройством, не зарегистрированным в инвентаре. Светящимся, – взгляд скользнул по Артёму, будто задел за подкладку.

– Это недоразумение, – сказал Артём, не встречаясь глазами. – Я уже объяснял. Это фонарик. Для осмотров.

– Интересно, – тихо проговорил Казанков, чуть наклонив голову на бок, и уши у него будто вытянулись, ловя каждый нюанс. – Фонарик, говорите. А почему тогда санитар утверждает, что прибор квадратный и без лампочки?

– Он ошибся.

– У всех бывают ошибки, – мягко согласился Казанков, улыбка у него была из тех, что оставляют после себя холод. – Но всё-таки покажите. Чтобы не было сплетен.

– У меня нет с собой, – твёрдо отрезал Артём, нащупывая внутри спасительную стену.

– В кармане, кажется, что-то есть.

– Инструменты.

– Можно взглянуть?

– Нечего смотреть.

– А я настаиваю.

Голос Казанкова всё ещё звучал ласково, даже с уважением, но под этой тонкой оболочкой ощущался металл — не гнуться, не ломаться, только давить. У Артёма под рубашкой скатился вниз ледяной ручей пота.

– Я не обязан показывать личные вещи без приказа, – голос Артёма звучал сдержанно, будто он читал инструкцию, но внутри всё уже начинало дрожать, как неуверенная рука.

Казанков, напротив, даже не моргнул — только в уголках глаз будто нервно дёрнулась маленькая мышца. Он сделал полшага вперёд, из-под лацкана выпала складка костюма, булавка с красной звездой блеснула коротко.

– А я, – Казанков говорил теперь почти шёпотом, но в этой тишине голос резал, – приказом и являюсь.

Он выпрямился, не повышая тона. Взгляд по-прежнему оставался ровным, даже вежливым, но под ним что-то напряжённо жило.

– Товарищ Серов, – почти ласково произнёс он, – вы человек умный. Не надо усложнять. Просто достаньте предмет, я посмотрю, и вопрос закроется.

Артём сжал губы, не отводя взгляда:

– Это фонарик, – упрямо повторил он. – Старый. Подарили.

– Кто подарил? – Казанков шагнул ближе, карандаш застрял меж пальцев, будто вот-вот сломается.

– Родственник.

– Имя?

– Не помню, – губы Артёма чуть дрогнули, но он удержался, не дал себе оглядеться.

– Не помните родственника? – Казанков почти улыбнулся, на лице мелькнула брезгливая насмешка.

– Не по крови, – сказал Артём, чувствуя, как жар поднимается к вискам.

Казанков склонил голову, губы растянулись в короткой ухмылке — будто всё это было старой, не слишком смешной шуткой, которую разыгрывают уже не первый раз.

– Понимаю. Тогда покажите этот ваш старый фонарик.

В этот момент в дверь влетела медсестра, рывком открыла, будто не замечая ни напряжённого воздуха, ни чужих взглядов:

– Товарищ Казанков, вас вызывают в третью палату. Срочно.

– Что там? – Казанков не сводил глаз с Артёма, будто пытался прожечь в его кармане дыру.

– Больной с отравлением, — отчеканила медсестра. — Сказали — немедленно.

Казанков задержался на секунду, взгляд его стал ещё тяжелее, словно хотел оставить след на лице Артёма. Помедлил, выпрямился, щёлкнул пальцами по краю стола.

– Ладно. Мы с вами ещё поговорим.

– Конечно, – тихо согласился Артём, не поднимая глаз.

Когда дверь захлопнулась за Казанковым, он выдохнул, как будто вынырнул из-под воды. «Пока жив». Сердце колотилось в груди, пальцы всё ещё тряслись, даже за столом не удавалось обрести опору — стул казался зыбким, комната перекошенной. Смартфон холодил грудь, давил ледяным комком, от которого хотелось избавиться любой ценой — выкинуть, раздавить, бросить в окно. Но вместо этого Артём только крепче сжал карман, вцепился в ткань, будто мог так удержать свою невидимую границу.

Из коридора донёсся новый, липкий шёпот.

– Видел? Он его спрятал. Говорил же — не фонарик.

Артём медленно закрыл глаза. Веки стали тяжёлыми, дыхание — резким и коротким.

«Теперь всё. Теперь они точно не отстанут».

Глава 31: Конфликт в коммуналке

Печь потрескивала неуверенно, будто запнулась на чём-то важном и теперь вот-вот захлебнётся в собственном пепле, затихнет — и в комнате станет по-настоящему зябко, как на чердаке поздней осенью. Огонь лениво лизал кирпичи, то собираясь в жёлтый язык, то исчезая в дымке, и от его тепла толку было мало: только крошечный островок в ледяном пространстве, где всё, кроме табурета и ног Артёма, оставалось в промозглой темноте.

Артём сидел низко, почти на корточках, плечи сведены к ушам, ладони тянутся к огню, как к какому-то далёкому спасению. Позади спали мальчишки: Женя свернулся в уголке, у самой стены, спрятал лицо в ладони — пальцы дрожат даже во сне, будто он всё ещё держит в руках какой-то невидимый страх. Боря дышал с хрипом, носом, иногда подкашливал, сипло и тяжело, будто каждое дыхание ему обходилось дороже прежнего.

Керосиновая лампа на комоде жила своей жизнью — то тускнела, уходя почти в ноль, то вдруг бросалась ярким всполохом, и по стенам плясали длинные, беспокойные тени: ломкие, дёрганые, совсем