— Мелларк, — сказал Крейг, и его голос был спокойным, почти приветливым. — Я ожидал, что ты придёшь. Хотя, признаюсь, не думал, что так быстро.

Четверо офицеров за столом вскочили, хватаясь за оружие, и мир вокруг Пита замедлился — он видел каждое движение, каждый вдох, каждое сокращение мышц, словно кто-то замедлил плёнку, позволяя ему действовать между ударами чужих сердец.

Первый Вайпер в правой руке поднялся как продолжение мысли — два выстрела, и ближайший офицер опрокинулся назад, его кресло с грохотом ударилось о стену, а рука так и не дотянулась до кобуры. Левый пистолет присоединился к танцу смерти — ещё два хлопка, почти неслышных за звуком падающей мебели, и второй офицер рухнул на стол, его лицо впечаталось в разложенные документы, разбрызгивая кровь по графикам военных операций.

Пит уже двигался — не ходьба, не бег, а что-то среднее, текучее, как вода, обтекающая препятствия. Третий офицер успел выхватить пистолет, успел даже поднять его, но Пит скользнул влево, уходя с линии огня так, словно знал заранее, куда полетит пуля, и его ответ был безжалостно точным: два в грудь — офицер дёрнулся, выронил оружие — один в голову — и тело сложилось, как марионетка с обрезанными нитями.

Четвёртый побежал — инстинкт, паника, отчаянная попытка выжить — к двери в дальнем конце зала, и Пит позволил ему сделать три шага, четыре, почти пять, прежде чем пуля нашла его затылок с хирургической точностью, и он упал, скользя по полированному полу, оставляя за собой тёмный след.

Тишина.

Запах пороха и крови.

Пять секунд от начала до конца.

Крейг не двинулся с места. Он сидел во главе стола, его руки лежали на подлокотниках кресла, и он смотрел на Пита с выражением, которое было почти уважительным.

— Впечатляет, — сказал он. — Четверо моих лучших офицеров за пять секунд. Я слышал о тебе, Мелларк, слышал истории о том, что ты сделал на арене и потом, в городе. Но истории не передают... масштаб проблемы.

Пит заметил, что Крейг не потянулся к оружию, хотя кобура на его поясе была расстёгнута и пистолет был в пределах досягаемости. Это было странно — либо генерал был уверен, что сможет договориться, либо ему было всё равно, выживет он или нет.

— Где Сноу? — спросил Пит, направляя оба пистолета на генерала.

Крейг не ответил сразу. Вместо этого он медленно, демонстративно поднял руки и положил их на стол, показывая, что не собирается сопротивляться. Потом он закашлялся — глубоко, надрывно, с тем мокрым звуком, который говорит о чём-то серьёзном внутри лёгких. Когда он убрал руку от рта, Пит заметил на его губах красноватый след.

— Прошу прощения, — сказал Крейг, доставая из кармана платок и вытирая рот. — Последний месяц это случается всё чаще.

— Мне плевать на твой кашель. Где Сноу?

— Терминальная стадия, — продолжил Крейг, словно не услышав вопроса. — Рак лёгких. Врачи говорят — три месяца, может четыре. Ирония в том, что я никогда не курил, ни разу в жизни. Но двадцать лет вдыхать яд, которым Сноу травит своих врагов... видимо, часть его попадала и в меня.

Пит смотрел на него, пытаясь понять — это уловка, попытка выиграть время, или генерал действительно говорит правду?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел?

— Нет, — Крейг покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую иронию. — Я хочу, чтобы ты понял, почему я собираюсь ответить на твои вопросы.

Он снова закашлялся, и этот приступ длился дольше — секунд десять, может пятнадцать, в течение которых Пит просто стоял и ждал, не опуская оружия, но и не стреляя.

— Я служу Сноу двадцать лет, — сказал Крейг, когда кашель утих. — Двадцать лет я выполнял его приказы. Подавлял восстания. Пытал людей, которые осмеливались говорить против режима. Убивал детей — не на аренах, нет, там это делают другие, а в дистриктах, когда нужно было преподать урок непокорным родителям.

Он говорил спокойно, без эмоций, словно зачитывал список покупок.

— Я делал всё это, потому что верил, что это необходимо. Что порядок важнее справедливости. Что Панем выживет только под железной рукой, и что Сноу — тот человек, который способен эту руку обеспечить.

— А теперь?

— А теперь я умираю, — Крейг усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — И когда смерть стоит так близко, начинаешь видеть вещи... яснее. Я оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что всё, чем я занимался — это строил тюрьму. Для миллионов людей, которые никогда не просили о такой жизни. Для детей, которые умирают на аренах ради развлечения толпы. Для самого себя, в конце концов.

Он замолчал, глядя куда-то мимо Пита, в пространство, где, может быть, видел призраков тех, кого убил за эти двадцать лет.

— У меня была дочь, — сказал он тихо. — Её звали Лира. Ей было семнадцать, когда её имя вытащили на Жатве. Она не была трибутом-добровольцем, не была карьеристкой — просто девочка, которой не повезло.

Пит почувствовал, как что-то шевельнулось в его груди — не сочувствие, не жалость, но понимание. Он знал, что такое Жатва, знал, как это — стоять в толпе и ждать, чьё имя прозвучит.

— Я мог её спасти, — продолжал Крейг. — Я был уже достаточно высоко в иерархии, у меня были связи, возможности. Я мог подменить бумаги, мог договориться с организаторами, мог... я мог сделать многое. Но я не сделал ничего.

— Почему?

— Потому что Сноу смотрел, — Крейг произнёс это с горечью, которая двадцать лет ждала момента, чтобы вырваться наружу. — Это был тест на лояльность. Он хотел знать, поставлю ли я свою семью выше своей преданности режиму. И я... я прошёл этот тест. Я стоял и смотрел, как моя дочь умирает на арене, потому что боялся, что иначе умрём мы все.

Тишина в конференц-зале стала почти осязаемой.

— Она погибла на третий день, — сказал Крейг. — Карьеры из Второго дистрикта убили ее. Я смотрел трансляцию вместе со Сноу, в его личном кабинете. Он хотел видеть моё лицо, когда это произойдёт. И знаешь, что он сказал потом?

Пит не ответил, но Крейг и не ждал ответа.

— Он сказал: «Теперь ты по-настоящему мой, Антониус. Теперь я знаю, что могу на тебя положиться».

Крейг снова закашлялся, и