я, — так веди первыми вологодских дворян, а за ними и остальные пойдут. Покажите всем удаль свою.

Мне показалось, я услышал, как тот зубами заскрипел, ведь слова мои были едва ли не прямым оскорблением. Однако от грубого ответа Роща Долгоруков, мой последовательный недруг, всё же воздержался.

— Ну а ты что предложишь, воевода? — поинтересовался у меня псковский воевода Иван Фёдорович Хованский. — Покуда ты только возражаешь нам, а сам молчишь, когда до дела доходит, быть может, есть у тебя уже решение как свеев бить.

Решение у меня вроде и было, да только мне самому оно не сильно нравилось, вот в чём беда. Однако альтернатив ему я не видел, поэтому и высказался, прямо отвечая на него вопрос.

— Надобно оставить заслон у Торжка, — начал излагать свой замысел я, — чтобы свеев в стане их держать. Потому заслон тот должен конным быть, иначе свеи уйти смогут.

— И кого в тот заслон ставить думаешь? — тут же задал вопрос Долгоруков.

Понятно ведь, кто останется к Торжка сторожить шведскую армию, запирать её в лагере, рискует схватиться со всем королевским войском. А в том, что Густав Адольф скоро нагрянет к нам в гости, никто в ополчении да и в земских отрядах ничуть не сомневался. Но важнее не это. Конные сотни заслона боя не примут, уйдут верхами, шведам с пехотой, обременённым пушками и обозом за ними ни за что не угнаться. Куда важнее, что их не будет, когда наше войско будет Москву отбивать и Делагарди из Кремля гнать поганой метлой. А потому почёта и чести оставшиеся под Торжком ратные люди и что куда важнее воеводы получат куда меньше, хотя и делать станут дело важное, прикрывая тылы войска. Вот только слава в такой службе невелика.

— Князя Ивана Фёдорыча Хованского, — сообщил я, — тебя, Григорий Борисыч, и Прокопия Ляпунова с рязанскими людьми. Старшим воеводой оставлю тебя, Григорий Борисыч, по старшинству рода, а вторым тебя, Иван Фёдорыч, а ты, Прокопий, будешь съезжим воеводой. Ежели князьям Хованскому да Долгорукову надобно свеев в стане удерживать, то тебе с рязанскими людьми бить их всюду, где они из стана вылезут хоть на разведку, хоть за провиантом.

— Ловко ты нами распорядился, Михаил, — намерено назвал меня по имени Иван Фёдорович Хованский, который был прилично старше меня и пользовался этим, — а ведь мы с Григорием воеводы земских отрядов, а не твои, так что не имеешь ты над нами воли и должен просить нас о помощи, а не распоряжаться, как своими людьми.

— Верно ты говоришь, Иван Фёдорыч, — кивнул я, — да только не ты ли пришёл к нам, когда вы вора Сидорку, — так теперь звали третьего вора, — погнали из Торжка заодно с другом его первым атаманом Заруцким. Не ты ли просил нас, меня, родича своего Ивана Андреича Бала, князя Литвинова-Мосальского, и остальных воевод принять ваши земские отряды в наше ополчение?

— Мы своим станом стоим, — гнул ту же линию Трубецкой, — и потому союзники мы ваши, но не часть ополчения, и нет твоей власти над нами, Михаил.

— Ну а коли союзники, — вступил в разговор Кузьма Минин, который, когда совещались воеводы, говорил редко, потому как в наших делах не сильно смыслил, но уж если открывал рот, к нему стоило прислушаться, — так вертайте серебро, что получили из казны ополчения и за харчи, что выдали вам и фураж конский рассчитаться извольте. Я нынче же сообщу, сколько вы, союзнички дорогие, уже нам задолжали.

Даже ратным людям по отечеству платить надо, без денег никто теперь служить не собирается, потому как ежели у кого поместья и крестьяне остались, так они давно уже от земли своей оторваны и вернутся ли туда к осени, бог весть. Без серебра никому служить не интересно. А уж без провианта и фуража из нашего ополчения в самом скором времени земские отряды начнут голодать едва ли не быстрее шведов, запершихся в своём лагере.

— За горло берёшь, — процедил Долгоруков, и я понял, что он без дураков ненавидит меня. Именно он, князь Роща Долгоруков, был не просто моим конкурентом, он был самым настоящим врагом похуже Делагарди, и совершенно не важно, что мы сражаемся на одной стороне. Просто сторона эта у нас разная, как бы странно ни звучало.

— А как с вами иначе, — ответил ему вместо меня Минин, ведь обращался князь вроде бы всё же к нему, — раз вы союзники наши и требуете, чтоб вам обо всём просили. Брать из нашей казны серебро для своих людей и провиант с фуражом совести вам хватало.

Долгоруков не стал огрызаться дальше, роняя княжескую честь, предпочёл отмолчаться.

— А дело верное князь Михаил говорит, — вернул наш совет в конструктивное русло Пожарский, который не раз уже занимался этим, прекращая споры. Моего авторитета хватало далеко не всегда. — Ты, Григорий Борисыч, говоришь, что свеев вы били уже, так кому ж как не вам их главную силу держать, покуда мы с Делагарди, что в Кремле сидит и носу из-за стен не кажет, разбираться будем. Там ведь и войны-то не будет путной, сам посуди, Григорий Борисыч, какая война, когда нас куда больше. Москва завтра же наша будет, а после свеи сами к нам выйдут и пощады запросят.

— И будет им пощада от воеводы вашего больше́го? — глянул на меня, хотя спрашивал вроде как у Пожарского, Долгоруков.

— Пущай уходят, — опередил меня Пожарский, и правильно сделал, куда лучше что он даёт ответ, — у Делагарди войска с гулькин нос, да ещё и ослабшего с голодухи, что они нам.

— Только лучше будет, — добавил также редко вступавший в наши дискуссии, но присутствовавший на всех военных советах брат Авраамий, — потому что ежели к раз побитому войску добавятся ещё ослабевшие и выгнанные из Москвы ратники, куда хуже боевой дух будет у свеев, не гляди что сам король их с ними пойдёт.

С этим никто спорить не стал, однако и земские воеводы и не ставший пререкаться Ляпунов, оставшийся съезжим воеводой, хотя в недавней битве командовал всей поместной конницей, довольны само собой не были. Но нельзя же всем угодить, даже таким ценным союзникам как тот же рязанский воевода, приходится принимать и непопулярные решения и тот же Ляпунов, уверен, это отлично понимает.