воровских людей вызвало большие проблемы. На них смотрели косо, они так и остались стоять своим станом, никак не общаясь с ратными людьми из нижегородского ополчения. Их продолжали называть не иначе как ратниками земских отрядов, даже на словах отделяя от нашего ополчения. И если со стрельцами проблем почти не было — они всё же служилые люди по прибору, не по отечеству, и вроде как подневольные, то с вологодскими и особенно псковскими детьми боярскими дела обстояли намного хуже. Ещё недавно я удивлялся тому, что взятые в плен с оружием в руках дети боярские из того же Пскова или Великого Новгорода за предателей не считались. Если хотели, вступали в ополчение, правда, их усылали подальше, отправляя вместе с теми, кто на нашу сторону перейти не захотел, и оставляли в Ярославле, Владимире или почти лишившейся ратных людей Вологде. Однако теперь, когда сторону сменили воеводы, придя к нам со всеми своими ратными людьми по прибору и по отечеству, их просто в глаза могли воровскими людьми назвать, припоминая крестное целование самозванцу, а если говорить о псковских дворянах, так ещё шведскому королю. Всё же феодальная терпимость и солидарность имела свои пределы, и это совсем не играло нам на руку.

Что ни день Хованскому и Мосальскому приходилось разбирать по несколько конфликтов между детьми боярскими из ополчения и земских отрядов. Дело осложнялось ещё и тем, что земские ратники не признавали решений Мосальского с Хованским-Балом, потому что те не были их воеводами, и приходилось привлекать к разбору ещё и Ивана Фёдоровича Хованского или Трубецкого с Рощей-Долгоруковым. Что, конечно же, добавляло сложности, потому что те всегда стояли за своих людей, принимая во всяком конфликте их сторону и выводя земских ратников обиженными даже когда они были виноваты по всем статьям.

Вот в такой кипящий котёл превратилось наше войско под Торжком. А ведь запершиеся в лагере шведы не добавляли спокойствия. Каждый военный совет начинался с главного вопроса — когда мы добьём Мансфельда, ведь тот был как бельмо на глазу. Вот только выбить его из укреплённого стана было совсем непросто. Потери в недавней битве шведы понесли не так чтобы великие, ведь большая часть бежавших с поля солдат, убрались в тот самый стан и там их вряд ли ждала верёвка за дезертирство. Быть может, кое-кого Мансфельд и повесил или расстрелял для острастки, но остальные вернулись в свои полки. Это в Европе они могли бежать куда угодно, там ведь скинул кирасу и шлем и не поймёшь кто ты, если по-немецки сносно изъясняешься. Так рассказывал мне по крайней мере Делагарди в те времени, когда мы вместе воевали со вторым вором, а после с ляхами Сигизмунда. У нас же податься солдату, да ещё и лютеранину, что немаловажно, было просто некуда. Если повезёт проскочить мимо татарских и казацких разъездов, тебя в первой же деревне или съезжей избе повяжут и выдадут тем же татарам с казаками, выдать себя за русского, не зная языка, обычаев и главное не будучи православным, не получится, даже если одежду сменишь и бороду лопатой отрастишь. Шведские солдаты и немецкие наёмники из армии Мансфельда понимали это отлично, поэтому и бежали только в лагерь, где хоть и светят плети, а то и петля, но это уж точно не верная смерть и не татарский плен, который, наверное, даже хуже смерти. Об том, что в Европе думают именно так, тоже мне когда-то Делагарди рассказывал.

— Нечего нам сидеть здесь без дела, — снова взялся за старое Долгоруков, навёрстывая упущенное, — надобно свеев добивать! Ударить всем миром, земскими отрядами и ополчением, да и раздавить их стан. Покончить с ним раз и навсегда. А уж после этого и к Москве идти можно будет.

— Много ли сил останется после штурма свейского стана? — спросил у него Пожарский. — Сколько крови он нам стоить будет, Григорий Борисыч? Свеи драться до последнего будут в стане своём, потому как отступать некуда. А как они драться умеют все мы уже знаем.

— И кому на штурм свейского стана первыми идти? — задал самый животрепещущий вопрос князь Литвинов-Мосальский. — Ополчению или земским отрядам?

Именно в это всё упиралось, и поэтому не начинался штурм шведского стана. Ведь те, кто первыми пойдёт, понесёт самые большие потери от вражеского огня. Разбить шведский лагерь из пушек не выйдет, у Мансфельда стоят орудия большого государева наряда, а ни в ополчении ни в земских отрядах ни даже в Торжке и близко нет пушек такого размера, что могли бы с ними поспорить. Бросать же людей на готовый к обороне вражеский лагерь, да ещё и с преимуществом врага в артиллерии, никто не хотел. Быть может, его и получится взять, перебив шведов, либо принудив капитулировать после нескольких штурмов. Вот только сколько это будет стоить крови ополчению и земским отрядам, никому даже задумываться не хотелось. Ну а те, кто первыми на штурм пойдёт, полягут почти все, потому ни воеводы земских отрядов ни я не спешили возглавить штурм.

— Так ведь князь Скопин сколь времени пеших ратников натаскивал, — привёл аргумент Долгоруков, — вот им и идти первыми на штурм. Разве не для этого их готовили.

— Уж точно не для того, — резко ответил я, — чтобы положить большую часть в первом же приступе вражеского лагеря. Пешие ратники нужны, чтоб в поле со свеями биться, а не ходить в такие вот приступы, когда их картечью валить станут да из стана расстреливать как уток.

— Хочешь земских ратников, значит, отправить, — тут же напустился на меня Долгоруков. — Своих людей сберечь, а наших под картечь да пули пищальные бросить!

— Поровну людей взять надобно, — рассудительно предлагал Трубецкой, — из земских отрядов и из ополчения, чтобы даже ежели многих побьют на приступах не одно лишь войско ослабло.

— Не одно, а оба сразу ослабнут тогда, — возражал ему Пожарский, опередив меня, — и с кем тогда к Москве придём? С ослабленным войском Москвы не взять. Делагарди только посмеётся над нами из-за кремлёвских стен, а когда свейский король со своим войском пожалует, как его встречать будем? И кто встретит?

— Боитесь вы свеев как огня, — усмехнулся Долгоруков, — а мы их били. Под Гдовом и после него. Да недавно побили этого Мансфельда, что он у себя в стане заперся и носу не кажет.

— А раз били, — предложил