вором, потому что казаки не поймут. Видал, как этот Сидорка или Матвейка вырядился, натурально казак. Заруцкий же о казацком царе только и мечтает, чтоб вольности побольше им перепало, а расплачиваться за них будет кто угодно, только не казаки. А вот Хованский — с ним сложней всего. Он ведь псковский воевода, а Псков стоит за вора, лишь бы против Москвы и Великого Новгорода. Поэтому даже если захочет, не сможет со своими детьми боярскими к нам переметнуться. Стать воеводой без города вовсе не то, что ему нужно сейчас.

— Трубецкой с одними стрельцами никуда не уйдёт, — покачал головой Пожарский. — Гуляй-город им сильно свеи поломали, возами не прикрыться теперь при отступлении, а без возов их воровские казаки да дети боярские порубят. Трубецкой может и воровской боярин, но понимает всё не хуже нашего, ежели ему Хованского на свою сторону перетянуть не удастся, то он останется в воровском стане. Но ведь кроме Хованского там ещё и Роща-Долгоруков есть.

— А вот у него дела плохи, — усмехнулся я. — Хованский для своих детей боярских да Заруцкий для казаков деньги получает из псковской земли, а тамошние бояре вряд ли не станут кормить ещё и людей Долгорукова. Его-то серебро у нас теперь, и из Вологды он вряд ли хоть полушку получил с тех пор, как Терехов увёл аглицкую деньгу и аглицких ратных людей из-под носа у Меррика.

— Ежели Трубецкой с Долгоруковым насядут на Хованского, — предположил Пожарский, — он и сдаться может. Не слепец же он и видит, как Заруцкий себе казацкого царя из третьего вора лепит.

— Подождём до вечера, — кивнул я, — вдруг он окажется мудреней утра.

Они встретились в Торжке. В гуляй-городе все были на виду, и потому все трое, не сговариваясь, покинули его, собравшись не в воеводской избе, где на них вполне могли наткнуться казаки Заруцкого, шатавшиеся по Торжку без дела, но в богатом купеческом доме. Хозяин его был только рад дать ненадолго приют сразу трём князьям да ещё и воеводам «царя Дмитрия». Насколько сам купец был верен этому царю, большой вопрос, однако на словах он был самым преданным холопом чудом спасшегося сына Иоанна Грозного. Да и принял у себя воевод ласково, накормил досыта, хотя в разорённом Торжке, особенно после того как округу заняли сразу три войска, с едой было туговато, и сразу после трапезы оставил дорогих гостей в покое. Они поднялись в небольшую горницу, где их вряд ли кто мог подслушать, правда, для верности перед дверью поставили урядника с парой стрельцов, просто на всякий случай. Бережёного как известно и Господь-Бог бережёт.

— Надобно, — первым взял слово Хованский, — как Заруцкий говорил уходить к Москве. Тверь нам ворота, быть может, и не откроет, если что мимо неё пройдём, самым скорым ходом, каким сможем, и к самой Москве выйдем. Осадим Делагарди в Кремле.

— С чего ты взял, Иван, — спросил у него Трубецкой, — что выйдет осадить его? А ну как Москва не откроет ворота нашему царю? Это нам с тобой он царь, а для них, — он сделал неопределённый жест, как будто указывая в сторону Москвы, — вор ещё один. Второй вон только до Тушина дошёл и там встал, покуда его не погнали оттуда. И мы можем дальше не пройти. Нет у нас наряда, чтоб стены московские ломать.

— Ты, Иван, — поддержал Трубецкого Роща-Долгоруков, — вроде как с нами, а на деле что же, за Заруцкого с его казаками да за вора стоять решил до конца?

— Вора, — прищурившись, глянул тому в глаза в Хованский, — а не ты ли ему под Гдовом после битвы крест целовал и царём истинным звал? Много ли времени с тех пор прошло, Григорий? А он тебе уже снова вор.

— Вор — не вор, — пожал плечами, пытаясь замять свою промашку Долгоруков, — да только прав князь Дмитрий, Заруцкий из него казацкого царя лепит, а нужен ли нам казацкий царь? Какая нам выгода с такого царя? Или всем предлагаешь показачиться скопом?

— Понимаю я тебя, Иван, — проникновенно проговорил Трубецкой. — Псков, даже если мы уйдём, будет и дальше стоять за царя Дмитрия, и деньги все, что бояре псковские собирают и шлют, достанутся Заруцкому. Нечем тебе будет платить своим детям боярским, как нынче и князю Григорию. А в ополчении же нам вряд ли положат ту же деньгу платить, как ратникам, что с самого Нижнего Новгорода вышли.

— Пока они там торчали мы уже свея били! — без особой нужды напомнил всем Долгоруков, который и в самом деле в последнее время испытывал сильную нужду, потому как из Вологды денег не слали и платить детям боярским как прежде он уже не мог. — Под Гдовом и после.

— Мы тогда били, — пожал плечами Хованский, — да не добили. Теперь пришёл их черёд.

— Что-то не вижу я чтобы бой закончился иначе чем под Гдовом, — решительно заявил Долгоруков. — Отошли все в свои станы и сидим там, ждём не пойми чего.

— Свейский воевода, — предположил Трубецкой, — может на подмогу из Новгорода надеется. Вдруг король его уже пришёл со всем войском да и спешит к нему на выручку.

— А нам чего ждать? — спросил у него Долгоруков. — Мне и самому не по душе идти на поклон к Скопину, я против него ещё в Нижнем был, когда на Совете всея земли старшего воеводу для ополчения выбирали. Да только нет у нас выбора. Мало нас, чтобы самим силой быть. Надо теперь сговариваться с теми, за кем сила. К свеям идти душа не лежит, верно, князь Иван? — припомнил он Хованскому недолгую службу свейскому королю. — Потому одна дорога нам теперь, в ополчение к Скопину. Надобно только условия для себя выговорить получше.

— А для этого, — нагнулся вперёд, приблизив лицо к лицам остальных, Трубецкой, — не с пустыми руками переходить в ополчение надобно.

— Что ты такое задумал, Дмитрий? — поинтересовался у него, также понизив голос до заговорщицкого шёпота, Хованский.

И Трубецкой принялся подробно излагать двум другим воеводам свой замысел. Когда же закончил, оба только головами покачали. Не особенно он им по душе пришёлся, да только выбор у них и правда невелик.

Солнце ещё не успело начать клониться