ворота и навстречу выехал сам князь Никита Барятинский вместе с лучшими людьми. Он нарочито отказался от брони, лишь саблю на пояс прицепил, нельзя же князю вовсе без оружия быть.

— Тверь челом бьёт тебе, князь Михаил, — первым обратился он ко мне, выказывая всё возможное уважение. — Готовы принять тебя и ополчение русское, но кормить-поить столько народу не имеем возможности. Тверской уезд весь пуст, крестьянишки и людишки все посечены и разорены до конца.

— Я видел Тверь в семнадцатом,[1] — кивнул я. — Помню, что немного от неё осталось тогда.

Фраза вышла двусмысленной, я как будто угрожал Барятинскому, но исправляться не стал. Ведь именно князь Скопин тогда ещё вместе с Делагарди брал штурмом Тверь, выбивая оттуда воровских людей, ляхов и литву. И тогда, как подсказывала мне память князя, от известной части города и правда мало что осталось. Сражение было жестокое, не пощадили даже укрывшихся в Белой Троице, такова была лютая ненависть в той войне. Да и сейчас она не теряет накала.

— Времени терять и сидеть под Тверью не станем, — добавил я. — Дадим отдых людям и коням и двинемся дальше к Москве.

Эти слова Барятинскому понравились куда больше, ведь проторчи ополчение под Тверью столько же, сколько в Ярославле, мы бы точно окончательно разорили весь уезд. Даже притом, что платили бы честно, из серебра муки на намелешь, а хлеба взять попросту неоткуда.

И в самом деле не мешкая особо, ополчение вместе московскими стрелецкими приказами Трубецкого, выступило к Москве. Шли споро, с погодой везло, ни разу затяжных дождей не было, и спустя две недели, к началу июля передовые отряды увидели московские стены. Конечно, после этого потянулись долгие дни, когда войско собиралось вместе, разбивало лагерь. Встать пришлось в бывшем стане тушинского вора, лучшего места для осады Москвы не сыскать, несмотря на мрачную славу его. Пришедший в полное запустение, он всё равно оставался самым удобным местом, где и стоять можно и откуда лучше всего рассылать загоны по всей округе, не давая засевшим в столице шведам и их сторонникам, выбраться из стены даже в поисках пропитания. Так началось наше осадное сидение.

Сперва в войске царило настоящее воодушевление, ведь мы дошли до Москвы, до цели всего ополчения. Ради неё были все долгие учения непривычному военному делу, ради неё лили кровь дети боярские в сотнях мелких стычек с воровскими казаками, шведами и их новгородскими союзниками, ради неё дрались под Торжком, не щадя живота своего. И вот дошли, наконец, осталось ещё немного — и Делагарди выкинут из Кремля, а после вроде как и всей Смуте конец придёт. Так думали многие в ополчении и среди стрельцов, как сообщал мне отец Авраамий, зорко следивший за настроением в войске.

Ещё лучше настроение стало, когда московский люд попросту открыл нам ворота не только Земляного, но и Белого города, и ополчение без боя вошло в столицу. Не пришлось драться на улицах, просто потому что драться-то было просто не с кем. Делагарди давно уже не отправлял своих людей за пределы Кремля, разве что ещё в Китай-городе шведы были частыми гостями, ведь он отделён от остальной столицы крепкой стеной, не особенно-то уступавшей кремлёвской.

Конечно, вводить все войска в столицу, которая могла бы стать настоящей ловушкой для такого количества народа, мы не стали. Первыми распустили по домам стрельцов, тут же вернувшихся обживать обратно свои слободы. Само собой, князь Трубецкой пытался этому противиться, однако его не поддержали даже собственные подчинённые.

— К князю заявились головы всех приказов, — сообщил мне утром второго дня после нашего входа в Москву, брат-келарь Авраамий, — и подали челобитную, а в ней едва ли не угрожали князю, что ежели он и дальше их не распустит, как решено было на воеводском совете, они уйдут сами. И нетчиками себя считать не будут, и никакой кары им за такой уход не будет тоже, а даже наоборот. На словах же грозили слёзницу тебе принести с жалобой на Трубецкого, чтоб ты покарал его и заставил распустить их по домам.

После такого, лишившийся поддержки стрельцов Трубецкой остался не у дел в ополчении. И даже то, что Совет приговорил назначить именно его московским воеводой, не особо обрадовало князя. Ведь это означало лишь, что за порядком в столице следить именно ему. Стрельцов пускай и распустили по слободам, никто с них службы не снимал, и теперь даже приказным вскоре придётся выходить на улицы. Они прежде такой службы не гнушались, ведь быть городовым стрельцом в столице, всё равно лучше нежели приказным где-нибудь в Твери или Ярославле.

И вот подступив почти к самым кремлёвским стенам, ополчение остановилось. Что делать дальше, решительно непонятно. Нет у нас пушек большого государева наряда, чтобы стены те ломать, да и не станет никто в здравом уме палить по Кремлю из пушек. Не для того ополчение шло сюда.

Тогда-то в Белом городе, прямо в моей усадьбе, ставшей чем-то вроде воеводской избы, и собрался Совет всея земли, чтобы принять решение, как нам дальше воевать.

— Нечего и думать со свеями да с боярами, что в Кремле сидят, переговоры затевать, — решительно заявил первым делом князь Куракин. — Зачем столько готовились да столько шли к Москве, чтобы после всё на переговорах решить? Не бывать тому!

— А чему бывать, Андрей Петрович? — спросил у него я. — Сам знаешь, нет у нас пушек достаточных, чтобы стены кремлёвские да китайгородские пробить. Да и надо ли ломать их?

— Приступом брать! — решительно заявил Куракин. — Ты конные сотни во множестве оставил под Торжком, стеречь свейский лагерь, но пеших ратников у тебя довольно да стрельцов, ежели надобно, снова собрать можно. И с ними идти на приступ Китая, а после Кремля.

— И сколько крови православной прольётся тогда? — поинтересовался у него теперь уже князь Пожарский. — А ведь свейский король на месте сидеть не станет, придёт выручать своего воеводу, да и престол московский, что бояре брату его меньшому обещали, брать надобно.

— Князь Скопин только и твердит, что свейскому королю лишь север наш подавай, — отмахнулся Куракин, — чего ему Москва. Он Псков брать пойдёт.

— Без пушек, что взял себе Мансфельд, — ответил я, — и тех войск, что под Торжком заперты, нечего ему и думать о Пскове. Сам же знаешь, Андрей Петрович, его Баторий взять не смог, а уж