— Раз так, — согласился с меньшим братом Прокопий, — то каверзу какую-то задумали свеи. Ко всему готовыми надо быть и не дать им уйти из стана.

— За то, Прокоп, — усмехнулся Хованский, — ты и отвечаешь перед старшим воеводой.

— За то, Иван Фёдорыч, — покачал головой старший Ляпунов, — все мы отвечаем, а своё дело съезжее я сделал. К свеям в стан и из стана их и мышь не проскочит.

Одёрнутый Хованский нахмурился было, но решил после рассчитаться с наглым дворянином. Пускай Ляпунов и куда ниже него по месту, да только рязанских людей здесь куда поболе нежели псковских, а от Рощи-Долгорукова поддержки ждать уж точно не стоит.

— Ты, Захар, ступай обратно, — велел меньшому брату Прокопий, — и как что ясно станет, шли гонца. Сам же оставайся в поле, ты там нужнее будешь.

Понимая, что старший брат прав, Захарий Ляпунов кинул всем сразу, попрощавшись, и убрался из приказной избы, чтобы поменяв коня на свежего, уже подготовленного по приказу рязанского воеводы, вернуться к своим людям. В поле он и в самом деле нужнее.

Гонец от него прибыл ближе к полудню. Лихой рязанский дворянин, которого в лицо знал сам воевода, едва ли не верхом влетел в сени приказной избы.

— Куды прёшь⁈ — напустился на него старший дьяк, который несмотря на присутствие воевод всё равно чувствовал себя здесь самым главным. Воеводы приходят и уходят, а люди вроде него продолжают командовать всем сложным воеводским хозяйством, с которым управляются простые дьяки и подьячие. — Чего тебе, собачий сын, потребно⁈

— От Захара Ляпунова я, — ответил дворянин, перед самым сенями спрыгнув-таки с коня. — До брата его старшого, Прокопия, да остальных воевод.

— Какое-такое дело? — принялся пытать его дьяк, но дворянин был не лыком шит.

— А вот такое, — сунул он под нос дьяку свёрнутую кольцом плётку, — что как угощу тебя таким вот лакомством, сразу поймёшь, какое у меня до воевод дело. Веди к ним!

Спорить с таким аргументом дьяк не рискнул, и поспешил проводить наглого дворянина прямиком к Прокопию Ляпунову, пущай рязанский воевода с ним сам разбирается. Однако вести дворянин принёс такие, что вскоре собирались уже все воеводы, держать совет.

— Это как же выходит, — удивлялся Долгоруков, — они нашим манером уходят? Укрываются за возами.

— Думаю, свеи не дураки, — ответил ему Ляпунов, — и знают, как воевать из-за возов не хуже нашего.

— У них и учитель хороший имеется, на всякий случай, — добавил Хованский. — Одоевский-Мниха при свейском воеводе торчит, про то всем ведомо, а уж он знает, как русским манером воевать.

— По мне так пущай и уходят себе, — махнул рукой Долгоруков. — Исполать, как говорится, скатертью дорога.

— Князь Скопин велел здесь их держать, — напомнил ему Ляпунов.

— Он твой воевода, — отмахнулся Долгоруков. — Мы не ополчение, — завёл он прежний разговор, — а земские отряды, и он нам не указ.

Про деньги и припасы, регулярно получаемые из казны и запасов ополчения Ляпунов решил не упоминать, уж очень больная это мозоль для того же Долгорукова, считавшего взятое в Вологде серебро своим.

— Ежели хочешь, — вместо этого кивнул он вологодскому воеводе, — так и сиди здесь, после самому тебе и держать ответ. Мои люди будут в поле драться со свеями.

Он поднялся из-за стола и вышел, чтобы уже через час покинуть Торжок вместе с небольшим отрядом завоеводчиков.

— Ну а ты, Иван Фёдорыч, что же? — спросил Долгоруков у Хованского. — Тоже в поле своих людей поведёшь или здесь останешься?

— Маловато у меня людей осталось, Григорий Борисыч, — посетовал тот, и правда дворян и детей боярских с ним и сразу-то было не то чтобы много, а после Гдова и недавней битвы, где они сошлись в смертном бою с новгородцами, и вовсе осталось всего-ничего, — но сидеть в городе не стану. В поле, быть может, не решится сегодня судьба Отчизны, однако после ежели спросят, где я был, когда свеи уходили, мне будет что сказать. А тебе, Григорий Борисыч?

Пристыдить Рощу-Долгорукова ему, конечно, не удалось, однако зародить сомнения в своей правоте, которых не было до того, вполне получилось. С тем и покинул приказную избу Иван Фёдорович Хованский, чтобы в самом скором времени присоединиться к рязанским людям, уже готовившимся ударить по снявшимся с места свеям.

Конечно, не все свеи уходили разом. В укреплённом лагере, при пушках, оставили тех самых солдат, что побежали с правого фланга. Теперь им придётся искупать вину кровью, и они выходили на позиции не ропща, понимая свою прошлую вину и признавая её. Да и бежать-то им некуда, тут и лагерная обслуга из местных не спешит пятки салом мазать, потому что вокруг коршунами носятся татары, а попасть к ним на аркан ни у кого не было ни малейшего желания.

Выставив заслон, зарядив в последний раз большие пушки, чтобы остающиеся в лагере, могли дать из них хотя бы один залп, проредив силы врага, а уж после загвоздить, если получится, Мансфельд вывел в поле всю кавалерию. Первым вылетели и сцепились с татарами хаккапелиты и новгородские союзники. Лёгкая конница для такого подходила как нельзя лучше. Татар они разогнали быстро, не дав тем собраться и ударить в ответ, да татары и не горели желанием драться по-настоящему, они тут за ясырём охотиться, а не драться приехали. По крайней мере те, кто кружил вокруг свейского стана. За хакапелитами и новгородцами в поле выехали и закованные в сталь рейтары, каждый вооружён двумя пистолетами, которые держит в руках. Караколь крутить никто не станет, но и для всякого пожелавшего атаковать их пара выстрелов станут весьма неприятным сюрпризом.

Как только лагерь покинули рейтары, вслед за ними потянулись телеги и фургоны обоза. На них сидели мушкетёры из самых метких и ловких в обращении со своими оружием. Выстроенные двумя рядами телеги и возы прикрывали шагавших между ними пехотинцев, мушкетёров и пикинеров. Расставшись с долгими списами, сложенными сейчас в обоз, пикинеры вынуждены были полагаться лишь на шпаги, правда, тем, кто умел обращаться с мушкетами, выдали их, благо и запас имелся и многим вернувшимся с поля боя, но умершим после уже в лагере от ран, они без надобности. Лёгкие пушки тоже сложили в обоз, сейчас