мама заметила, что он любит лепить пельмени. Морозилка была уже забита под завязку, а Миша все разводил и разводил тесто. Тогда мама, по совету интернет-форумов, отвела его на гончарные курсы. У Мишиного увлечения было два недостатка: полки с поделками – кружками, вазами, кувшинами и кашпо заполняли пространство Мишиной комнаты, постепенно расширяясь на другие свободные горизонтальные плоскости. И второе – грязная одежда: как бы Миша ни пытался быть аккуратным, переодеваться перед занятиями, следы от глины оставались на штанах, майке и даже на голове.

– Че это у тебя? Сопли в волосах? – Даня нагнулся на секунду над сидевшим на скамейке Мишей и тут же выпрямился.

– Смотрите, у Федорина сопли в волосах! – крикнул Даня, и звук, отскакивая от стен, эхом прокатился по всему спортивному залу. В другом конце девочки брезгливо кривили лица.

Ангелина Николаевна, за глаза «физручка», последние пятнадцать минут пыталась справиться со всей параллелью девятых классов, чтобы провести «Веселые старты»:

– Живо разбиваемся на команды по пятнадцать человек, быстрее! – повторила физручка, одновременно делая пометки на листочке. Она оглядела принесенный из подсобки спортинвентарь: мячи, скакалки, три обруча, потрепанный канат, эстафетные палочки – и тут же закатила глаза, едва не выпалив емкое матерное слово, побежала обратно в подсобку.

Миша, ссутулившись, медвежьей походкой по второму кругу обошел шесть команд и везде видел только повернутые спины или опущенные головы. И никак не мог разглядеть лица, чтобы выяснить, почему никто не берет его к себе.

– Ты один остался? – прогремела Ангелина Николаевна, но, наткнувшись на Мишину улыбку, растерянную, детскую, на взгляд его каких-то виноватых глаз, слегка расширенных под толстыми стеклами очков, осеклась. – Кто возьмет Мишу в команду, получит 20 очков форы.

На предложение учительницы под громкое протестное шиканье поднялась единственная рука.

– Миша, иди к нам, – Никита похлопал одноклассника по плечу, остальные участники команды недовольно вздохнули.

– Команда инвалидов, – рассмеялся Даня, тыкая пальцем в сторону Никиты. Но ожидаемой волны смешков не последовало. Даня по привычке уставился на Каролину, ища поддержки. Но та глядела сквозь немытое панорамное окно куда-то дальше этих стекол, строений за ними и набережной и не реагировала на происходящее рядом.

Старты только назывались веселыми, на деле ничего смешного в них не было. Каролина продемонстрировала всем свои накладные ногти со стразами и отказалась бросать утяжеленные мячи в полную силу. Девочки в знак солидарности тоже бросали без замаха, эстафеты пробегали вяло, канат тянули не надрываясь.

Миша же забросил увесистый шар так, что он долетел до противоположной стены. И физручка сама сбегала за мячом проверить, не разошлись ли швы и целехонек ли тот после такого удара. На скоростной эстафете Миша вытянул навстречу две руки, чтобы быстрее заполучить палку. Схватил, едва не выронив, рванул вперед. Никита побежал рядом, в метре от Миши: «Тут обойди, не спеши, дотронься. Поднажми». Миша кивал, выполнял команды и что было силы бежал на расплывавшееся пятно из одноклассников: очки запотели.

В конкурсе перетягивания канатов Мишу поставили первым в пятерке. Никита шептал на ухо, когда тянуть, и, казалось, Миша даже не делает усилий, чтобы перетянуть пятерых запыхавшихся одноклассников, повисших на другом конце веревки.

– Мы инвалидам проигрываем! Кароль, очнись! – Чистяков подлетел к однокласснице, которая, судя по отсутствующему выражению лица, опять выпала из реальности куда – то за пределы школы, но дотронуться до нее не посмел, только пыхтел, громко выдыхая воздух. В ответ Каролина одними губами прошептала: «Придурок», и до конца дня Чистяков отгонял от себя мысль, что это слово предназначалось ему, а не Мише.

– Да ты богатырь! Удивил сегодня, – Ангелина Николаевна аккуратно надела медаль на крупную жилистую шею Миши и обняла промокшего от пота мальчика. Восхищения успехами Миши и его команды на лицах остальных учеников она не заметила. Но дети на то и дети, чтобы замечать важное с опозданием.

После уроков на Мише все так же висела первая в жизни медаль цвета закатного солнца, круглая, ребристая, блестящая. Миша любовался ею и даже надел поверх курточки, чтобы с ней не расставаться. Выйдя на улицу, достал зонтик, неотъемлемый атрибут петербуржца. Тучи скрыли остатки солнца, натянув на небо черный брезент. Миша ускорил шаг, когда перед ним, вжав голову в плечи, пробежала Каролина. Зонтик у нее был такой же крошечный, как и у него, резкий порыв ветра вывернул его наружу, и он не сложился обратно, спицы вырвались из основания. Каролина пыталась одновременно справиться со стихией и зонтом, который, как ежик, тыкал иголками-спицами по хрупкому фарфоровому лицу, пока ветер сбивал с ног, а ливень все так же с остервенением хлестал по волосам.

Мише хватило нескольких быстрых шагов прямо по лужам, чтобы догнать Каролину и протянуть руку, удерживая над ней зонт. Он видел, как капли перестали разбиваться о ее лицо. Она обеими руками провела по щекам, и, как после слез, лицо стало умиротворенным и спокойным.

Всю дорогу до ее дома они молчали, а перед подъездом Каролина заговорила:

– Ты сейчас переоденься и выпей чаю с медом. Договорились? Вот моя визитка, звони, если что.

Они стояли под козырьком, с Миши ручьями текла вода, будто он впитал дождь с запасом. Миша покивал, через запотевшие очки разглядел и прочел вслух: «Модель. Каролина Измаилова». От подаренной картонки пахло сиренью и яблоней, но не как в ботаническом саду, а как пахнет, когда уже выходишь из него и ешь с мамой сливочный пломбир, купленный в уличной палатке. Каролина смотрела, как Миша заходит в соседний подъезд. Но перед самой дверью оборачивается и машет ей рукой, с детской неиспорченной ничем улыбкой.

* * *

Столовая в обед стремительно наполнялась школьниками. С подносом в руках Миша ходил от столика к столику, но, как только приближался к свободному стулу, на нем оказывался чужой рюкзак или его загодя встречали криком: «Занято».

Кто – то помахал Мише в толпе, и до него донеслось уверенное: «Садись сюда!» Даня с небольшим реверансом придвинул Мише стул. Миша поблагодарил и, медленно присаживаясь, заметил, что его взгляд упал ниже стола, а опоры под ним до сих пор нет. Следом услышал какофонию звуков: глухой стук стакана с компотом, приземление тела на пол, а затем где-то в отдалении раздался непродолжительный смех, но не такой, как у мамы или у Каролины, пахнущей цветущей яблоней, а пугающий, механический, словно заводной, который не переставал стучать в ушах.

Голоса нависали, и Миша закрыл голову руками. Наконец ощутил легкость – две руки, взяв под мышки, тянули его вверх. Никита поднял с пола поднос,